Поэтому принадлежность аллофонов фонемам -- причем и в так называемых сильных, и в так называемых слабых позициях -- ЩФШ устанавливает в процессе решения первой задачи. Это вытекает из принципа автономности фонемы (по отношению к морфеме): будучи выделены как единицы фонологической системы языка благодаря их связи с морфемами, на следующих этапах фонологического анализа фонемы рассматриваются уже вне связи с морфемами.
Именно противоположные подходы к автономности фонемы радикально различает обе школы, обрекая на неудачу любые попытки их синтеза, которые предпринимались в истории отечественной фонологии. Для представителя МФШ установление фонемной принадлежности звука в конкретном слове, когда уже известен состав фонем и их позиционных реализаций, действительно выглядит как использование артикуляторно-акустического сходства, но в рамках процедур ЩФШ это формальная процедура, использующая информацию, которая получена на предыдущем этапе исследования -- при установлении репертуара фонем. Поэтому Панов был, конечно, неправ, когда писал, что, по ЩФШ, «в одну фонему объединяются звуки, похожие друг на друга (акустически и артикуляционно)».
Совсем другая проблема -- как носитель языка, пользуясь системой фонем, определяет, какую фонему представляет тот или иной звук в каждом конкретном случае. Какую стратегию он использует? Возможно, он оперирует сформировавшейся системой дифференциальных признаков. А может быть, опирается на некие звуковые эталоны (звукотипы)? Нельзя исключать и того, носитель языка в разных речевых ситуациях использует разные стратегии, но совершенно очевидно, что для него в условиях естественной речевой деятельности (не в ситуации перцептивного эксперимента) аллофоны одной фонемы действительно «похожи друг на друга», т. е. обладают артикуляционно-акустическим сходством.
Несколько иначе М. В. Панов сформулировал свое представление о ЩФШ в более поздней работе: Л. В. Щерба в своих фонологических работах решал два вопроса: 1) как определить количество фонем в данном языке; 2) как установить, какие звуки входят в пределы одной фонемы («принадлежат» одной фонеме). Первую задачу Щерба решает на позиционном основании: фонем столько, сколько звуков в позиции наибольшего различения. Второй вопрос решается при полном отказе от позиционного критерия: в одну фонему объединяются звук в сильной позиции и все похожие на него звуки в слабых позициях (любых, без различия!). Основа объединения -- не позиционное размещение, не функция, а чисто физическое (акустическое) и артикуляционное сходство. Так идея фонемы подменяется тривиальным понятием звукового типа. Ответом на второй вопрос Щерба зачеркнул фонологичность первого» [Панов 1995: 29].
Отсюда следует, что Панов, а вслед за ним и многие другие представители МФШ, так и не понял, что два указанных им вопроса Щербой и его школой решаются одновременно в рамках определения количества фонем в данном языке: устанавливая принадлежность звуков одной или разным фонемам (первый вопрос по Панову), ЩФШ и приходит к установлению состава фонем языка (второй вопрос).
А. А. Реформатский в книге «Из истории отечественной фонологии», которая для многих лингвистов до сих пор является источником сведений по истории лингвистических учений, провозглашает миф № 3: «смыслоразличительную» функцию фонемы открыл и сформулировал не Щерба, а Бодуэн де Куртенэ. Зачем этот миф понадобился Реформатскому, не совсем ясно. Видимо, важно было возводить теорию МФШ непосредственно к Бодуэну де Куртенэ, а не через посредство Щербы. Однако отрицать приоритет Щербы в этом открытии «смыслоразличительной» функции фонемы довольно сложно, так как он признается не только сторонниками ЩФШ [Зиндер 1972: 133-134], но и другими фонологами, в частности Н. С. Трубецким:
В 1912 г. Л. В. Щерба дал следующее определение фонемы: «Фонемой называется кратчайшее общее фонетическое представление данного языка, способное ассоциироваться со смысловыми представлениями и дифференцировать слова...» (Л. В. Щерба, Русские гласные в качественном и количественном отношении, СПб, 1912, стр. 14). В этом определении (тогда Щерба еще целиком стоял на позициях ассоциативной психологии), а также в другой его работе «Court expose de la prononciation russe», СПб, 1911, стр. 2, кажется, впервые была столь четко подчеркнута смыслоразличительная функция фонемы [Трубецкой 1960: 42-43].
Как справедливо отметил Зиндер, здесь важно не столько «само определение, а то, что Щерба таким путем противопоставил понятия «фонема» и «оттенок»; ведь только с принятия этого противопоставления можно сказать, что теория фонемы получает ясные очертания» [Зиндер 1972: 134]. Противопоставление понятий фонемы и оттенка на основе различительной функции позволяет считать именно Щербу, а не его учителя Бодуэна де Куртэне или основоположника ПФШ Трубецкого основоположником современной фонологии.
Миф № 4 о том, что теория фонемы, созданная Щербой, не может иметь прикладного применения, или, по словам Р. И. Аванесова, «ни для чего практически не нужна», не лишен некоторой пикантности, особенно если учесть, что был создан в кругу основоположников МФШ, многие из которых пришли в фонологию, занимаясь проблемами орфографии. Оппоненты из МФШ часто указывали на бесполезность и беспомощность ЩФШ прежде всего при изучении русской орфографии, проведении ее реформ, а также в работе по созданию алфавитов для бесписьменных языков. Сейчас, после трудов В. Ф. Ивановой Отметим, что 31 мая 2020 г. исполнилось 100 лет со дня рождения профессора СПбГУ Веры Федоровны Ивановой (1920-2001), выдающегося лингвиста, специалиста в области изучения русского письма, многолетнего члена Орфографической комиссии РАН. по теории русского письма, написанных с позиций ЩФШ Из сравнительно недавних работ, написанных с позиций ЩФШ, отметим большой раздел монографии А. А. Бурыкина, где автор рассматривает вопросы общей теории письма и дает детальное описание алфавита, графики и орфографии эвенского языка -- языка одного из малочисленных народов Севера [Бурыкин 2004: 219-347]., утверждение о беспомощности ЩФШ при решении проблем русского письма кажется странным, но в среде представителей МФШ такое представление о ЩФШ было широко распространено. В довольно резкой форме, что лишь частично было оправдано непримиримой остротой дискуссий конца 1940-х -- начала 1950-х гг., это утверждалось Р. И. Аванесовым еще в 1949 г. (а позднее в более мягкой форме А. А. Реформатским, который великодушно признавал, что есть все-таки одна область, где концепция ЩФШ работает, -- техника связи):
Теория фонем (выделено мною. -- М. П.) в том виде, как она разрабатывалась проф. Н. Ф. Яковлевым и др., и теоретические принципы которой (т. е. МФШ. -- М. П.) я пытался изложить в своем докладе, оказалась ключом, который раскрывает систему русского языка, и теоретической основой для создания системы правописания языков народов Советского Союза. <...> Н. Ф. Яковлев, Л. И. Жирков, их последователи и ученики, а также многие другие специалисты в течение десятков лет, пользуясь этой теорией, много и хорошо поработали над созданием правописаний для братских народов Советского Союза.
На очереди стоит создание на основе этой теории монографии о русском правописании. Эта теория оказалась весьма важной для практического изучения русского правописания и, следовательно, нашла себе место в методике обучения русскому языку. Таково многообразное применение ее в практике. Между тем, теория фонемы в том виде, как она представлена в статье Л. Р. Зиндера (т. е. ЩФШ. -- М. П.), ни для чего практически не нужна. Будучи изолирована от строя языка в целом, образуя своеобразную автономию, она не соприкасается с живой водой практики и представляет собой нечто вроде худосочного, хилого растения, выросшего на камне, нежизненную теорию для теории [Аванесов 1949].
Так ли это? Может быть, стоит все-таки прислушаться к тому, что в начале 1920-х гг., еще не став марристом, писал упомянутый Аванесовым Яковлев? Руководящим принципом систематики звуковых явлений служила для меня теория фонем, предложенная И. А. Бодуэном де Куртенэ и развитая проф. Л. В. Щербой, хотя я не согласен с необходимостью того психологического обоснования этой теории, какое предлагается в указанных работах [Яковлев 1923: 65].
Оказывается, Н. Ф. Яковлев пользовался, по его собственному признанию, ничем иным, как «худосочной и хилой», «выросшей на камне», «практически не нужной» теорией фонемы Щербы. Далее выясняется, что Яковлев возражал лишь против абсолютизации психологического обоснования теории фонемы (чего у Щербы и не было, так как он вообще сторонился какой бы то ни было абсолютизации в науке) и сомневался в надежности психофонетических наблюдений над индивидуальным сознанием говорящих.
Но далее Яковлев, «споря» со Щербой, опирается на положения самого же Щербы о том, что фонемы получают «известную самостоятельность... благодаря смысловым ассоциациям», практически переплетая свой текст с цитатами из книги Щербы «Русские гласные в качественном и количественном отношении»:
.индивидуальное сознание говорящего едва ли может служить особенно надежным базисом фонемологических изысканий, да фактически не оно и является этим базисом в работах последователей теории фонем.
Таким базисом является место и роль отдельных звуковых моментов в системе «смысловых», т. е. морфологических и лексических элементов языка, а собственно психофонетические наблюдения в области различения отдельных звуковых моментов доставляют сюда лишь вспомогательный материал. Но если «элементы звуковых представлений получают известную самостоятельность» «благодаря смысловым ассоциациям» («как \ в словах: пил, бил, выл, дала», ассоциированное «с представлением прошедшего времени», «а» в словах «корова, вода», ассоциированное «с представлением субъекта» и т. д. (Русск. гласн. стрн. 6), если «мы воспринимаем, как тождественное, всё. ассоциированное с одним и тем же смысловым представлением (как е и e в «дети/детки») и. различаем все, способное. ассоциироваться с новым значением, как «t' и t» в «одеть/одет. тук/тюк и т. д. <не закрыта кавычка> (ib. стрн. 9), то не следует ли и самую фонему, как она существует в индивидуальном сознании говорящего и осуществляется в фактах его говорения, признать целиком обусловленной определенным соотношением звуковых и семантических элементов в лексике и морфологии данного языка, как статической системе. Это позволило бы «фонемологии», продолжая пользоваться психофонетическими наблюдениями как вспомогательным, по существу внелингвистическим, методом перенести свою теоретическую базу на почву собственно лингвистики, в данном случае статической» [Яковлев 1923: 66-67].
В заключение остановимся еще на одном более чем спорном утверждении -- о «маргинальное™ ЩФШ в мировой фонологии». Назовем его мифом № 5. А. А. Реформатский, который очень любил подчеркивать близость концепций МФШ и ПФШ и противопоставлять их ЩФШ, провозгласил этот тезис. Подводя итоги разногласиям между МФШ и ЩФШ: «.взгляды Ленинградской школы живы и популярны среди самих членов этой школы в трех поколениях (будь они в самом Ленинграде, в Киеве, в Тбилиси или даже в. Москве!); по отношению же к мировой фонологии -- ленинградцы остаются в изоляции.» [Реформатский 1970: 73]. Последнее положение, c которым уже в наши дни полностью солидаризируется и В. М. Алпатов [Алпатов 2016: 22], сомнителен как сам по себе, так и по тому, как относиться к такой «изоляции» -- хорошо это или плохо. Фонологические концепции могут как сближаться, так и расходиться по разным параметрам, поэтому говорить об изоляции какой-либо из них в целом по меньшей мере неуместно. Так, при установлении инвентаря фонем «пражцы» и американские дескриптивисты принципиально отказывались от учета морфемного критерия, в то время как ЩФШ и МФШ, наоборот, опирались на него, хотя и по-разному и в разном объеме. Что же касается такого важного, в сущности ключевого, элемента всякой фонологической теории, как противопоставление понятий фонемы и аллофона, то в этом отношении именно МФШ стоит особняком среди направлений классической фонологии, так как нигде, кроме МФШ, не противопоставляются понятия фонема -- вариация -- вариант, что было отмечено Зиндером в его рецензии на книгу Реформатского [Зиндер 1972: 132-135]. Противопоставление же понятий фонемы -- аллофона универсально и сближает между собой остальные фонологические школы, несмотря на существенные различия в трактовках и терминологии: оттенок или вариант в ЩФШ, комбинаторный вариант -- в ПФШ, аллофон -- в американском дескриптивизме.
На фоне других направлений классической фонологии концепция МФШ выступает скорее как морфонологическая, а не фонологическая, сближаясь в этом отношении, пожалуй, лишь с генеративной фонологией. Сказанным, конечно, не исчерпываются точки соприкосновения и отталкивания между разными фонологическими школами, поэтому говорить об изоляции какой-либо школы представляется неоправданным. Если и можно говорить об изоляции ЩФШ среди других фонологических школ, то это справедливо в отношении того внимания, которое в ней уделяется проблеме фонологической сегментации речевого потока, т. е. синтагматической идентификации фонемы, являющейся исходной процедурой при установлении инвентаря фонем языка, которая логически предшествует парадигматической идентификации. Другие фонологические направления не придают этому вопросу особого значения, и считается, что членение на фонемы и установление фонемных границ внутри звукового комплекса дано само по себе, а если и придают, как Трубецкой в «Основах фонологии» [Трубецкой 1960: 62-73], то решают его, в отличие от ЩФШ, отнюдь не на основании функциональных критериев (см. критику правил однофонемности и многофонемности Трубецкого с позиций ЩФШ в [Касевич 1983: 26-31]). В ЩФШ разработка принципов фонологической сегментации на фонемы с опорой на критерий морфемной границы, которая не может проходить внутри фонемы, имеет длительную традицию [Гордина 1959; Касевич 1983: 17-33; Попов 2004: 42-62; Popov 2015; и др.], начиная с работ Щербы, который в своих лекциях 1930-х гг. подчеркивал важность процедуры синтагматической идентификации фонемы, с которой и начинается исследование звукового строя любого языка:
1) Когда говорят о фонемах, обычно говорят о сравнении фонем друг с другом. Наиболее трудное в вопросе о фонеме то, как мы делим на фонемы... Первый вопрос, связанный с фонемой, это вопрос о делимости звуковых рядов на части. лингвистика фонология когнитология петербургский
2) Надо себе реально представлять, что реально дано нам в языке: речевой поток; звуков речи нет (выделено мною. -- М. П.). Вот делится на в, о, т, т. е. на элементы в результате анализа (т. е. фонологического членения. -- М. П.). Звуки получаются в результате анализа потока (записи ученицы Щербы И. П. Сунцовой, цит. по [Зиндер, Матусевич 1974: 13]).
Подводя итог нашим заметкам, мы можем сделать вывод, что среди фонологических направлений ЩФШ является, пожалуй, единственной, которая на всех этапах и во всех процедурах фонологического анализа остается подлинно функциональной, т. е. учитывает конститутивную и различительную функции фонемы. Если это приводит к изоляции ЩФШ в мировой фонологии, вряд ли такую изоляцию необходимо преодолевать.