Санкт-Петербургский государственный университет
О некоторых мифах вокруг Петербургской (Ленинградской) фонологической школы
Попов Михаил Борисович
Санкт-Петербург, Россия
Аннотация
Статья посвящена анализу некоторых широко распространенных представлений о теории и истории Петербургской (Ленинградской) фонологической школы, созданной одним из основоположников фонологии Л.В. Щербой. В соответствии с этими представлениями Петербургской школе приписываются некие «антиморфематизм» и «физикализм», якобы отличающие ее от Московской, Пражской и других фонологических школ, Возникновение и формирование этих мифов связано с особенностями становления отечественной фонологии в ХХ в. и определялось конкуренцией между Ленинградской и Московской школами, которая приобрела наиболее острый характер в эпоху фонологических дискуссий конца 1940-х -- начала 1950-х гг. Главная роль в утверждении этой мифологии принадлежит представителям Московской школы А.А. Реформатскому и М.В. Панову. В статье на основе анализа работ представителей разных школ показана несостоятельность этой мифологии, а также предпринята попытка объяснить, почему, несмотря на неоднократную критику, подобные необоснованные утверждения относительно Петербургской школы до сих пор сохраняют живучесть и продолжают тиражироваться в научной литературе по фонологии и истории лингвистических учений. Кроме того, на основании анализа теории и практики различных фонологических школ продемонстрировано, что упреки в «физикализме» и «антиморфематизме», обычно адресуемые Петербургской школе, с большим основанием могут быть адресованы Московской и Пражской фонологическим школам.
Ключевые слова: фонема, история лингвистических учений, Петербургская (Ленинградская) фонологическая школа, Московская фонологическая школа, Пражская фонологическая школа.
Ленинградская фонологическая школа стоит на трех львах:
Льве Владимировиче Щербе, Льве Рафаиловиче Зиндере и
Льве Львовиче Буланине.
Из студенческого фольклора ЛГУ 1970-х гг.
Фонология всегда считалась наиболее разработанной областью лингвистики, в которой формировались и оттачивались методы лингвистических исследований. Пик исследований по синхронической и диахронической фонологии приходится на 1930-70-е гг.
В середине 1970-х гг., когда автор этой статьи поступил на филологический факультет тогда еще Ленинградского университета и впервые увидел Л. Р. Зиндера, М. И. Матусевич, М. В. Гордину, Л. В. Бондарко и других замечательных представителей Щербовской фонологической школы, в том числе и Л. А. Вербицкую, научные интересы которой главным образом были сосредоточены в области фонетики, орфоэпии и фонологии, фонология еще сохраняла ореол передовой области лингвистики.
Однако в последние десятилетия на фоне интенсивного развития исследований по семантике, синтаксису, когнитологии, ментальности и т. п. интерес к фонологической проблематике был утрачен. В известной степени можно согласиться с теми лингвистами, которые не без горечи отмечают, что «бурный девятый вал трудов по когнитологии, дискурсу, моделированию картины мира и ментальности» [Герд 2002: 33] полностью накрыл работы по так называемой формальной лингвистике, в том числе по фонологии.
Сегодня может создаться впечатление, что проблемы фонологической теории уже решены (по крайней мере, в рамках каждой из фонологических школ) или не имеют принципиального значения для интерпретации звукового строя хорошо описанных языков. Тем не менее положение дел в современной фонетике и фонологии свидетельствует о том, что не все вопросы традиционной фонологической проблематики решены. Интенсивное развитие типологических исследований, в свою очередь, требует усовершенствования принципов описания фонологических систем разных языков и предъявляет особые требования к реалистичности и адекватности таких описаний. В связи с этим сохраняют актуальность даже такие традиционные вопросы, как, например, проблема фонематической самостоятельности [ы], поскольку то или иное ее решение не только сильно меняет инвентарь гласных фонем русского языка (на 20 %!), но и принципиальным образом меняет конфигурацию русского вокализма, включая систему его дифференциальных признаков (см. [Попов 2004: 72-93]). Более или менее общепризнано, что все три наиболее влиятельные в отечественной лингвистике фонологические школы -- Петербургская, или Ленинградская (ее самоназвание Щербовская, поэтому далее -- ЩФШ), Московская (МФШ) и Пражская (далее -- ПФШ) -- так или иначе развивают фонологические идеи И. А. Бодуэна де Куртенэ, которого часто признают основоположником фонологии. Представители этих школ в разной степени включали в сферу своих особых интересов различные аспекты изучения звукового строя.
Так, «пражцы» наиболее подробно разрабатывали классификацию фонологических оппозиций, теорию нейтрализации фонологических оппозиций и теорию дифференциальных признаков; «москвичи» всегда ставили во главу угла связь фонемы с морфемой, разрабатывали теорию сильных и слабых позиций фонемы; «щербианцы» прежде всего исследовали то, как система фонем отражается в языковом сознании носителей языка, особое внимание уделяя конститутивной функции фонемы, и первостепенное значение придавали проблемам фонологической сегментации речевого потока и функциональным основаниям отождествления фонем. Многие фонологические понятия и термины, рожденные в одной школе, усваивались и переосмыслялись представителями других школ, порой изменяясь до неузнаваемости, что в условиях острых дискуссий зачастую приводило к недоразумениям. Это необходимо учитывать при рассмотрении того, как в разных школах решаются базовые проблемы фонологии, даже если решение специально не эксплицировано в работах представителей того или иного направления, но обнаруживается в исследовательской практике. Именно вокруг этих вопросов, ответов на которые так или иначе не может избежать ни одна фонологическая школа, разворачиваются баталии и возникают не только особенно острые разногласия, но иногда и мифы, которые для большой части лингвистов являются непререкаемыми истинами, в то время как для других -- необоснованными утверждениями.
В данной статье речь пойдет о некоторых широко распространенных мифах, сложившихся вокруг ЩФШ, и о том, имеют ли они под собой какие-либо основания. Но прежде чем разбирать эти мифы, необходимо коснуться тех проблем, которые их порождают, а также предупредить читателя, что автор является представителем ЩФШ. Цель фонолога состоит в моделировании звукового строя языка и его функционирования, и первой задачей фонологического исследования является установление инвентаря (состава) фонем данного языка. Ее решение должно опираться на определенную фонологическую теорию. При этом необходимо различать два разных, хотя и связанных аспекта и соответственно две разные задачи:
1) установление состава фонем языка в целом (инвентаря фонем) -- это собственно исследовательская задача;
2) определение фонемного состава любого высказывания на данном языке, т. е. его фонематической транскрипции -- не исследовательская, а аналитическая задача, которая может быть выполнена, только когда уже установлен инвентарь фонем соответствующего языка (подробнее о разграничении этих задач см. в [Касевич 1983]). Соответственно, фонологическая теория для решения этих задач должна обосновать:
1) процедуры и критерии установления инвентаря фонем языка;
2) принципы определения фонемного состава высказываний на данном языке.
Поскольку фонологи по-разному обосновывают решения этих вопросов, вокруг них между разными фонологическими школами и возникают разногласия и непримиримые дискуссии, зачастую порождающие мифы. Рассмотрим некоторые из мифов, которые сложились вокруг ЩФШ в связи с этими проблемами, и попробуем выяснить, какие из них имеют под собой основания, а какие являются плодом неосведомленности, недопонимания или недоразумения. «Мифотворцы» от фонологии, как правило, не затрудняют себя цитированием источников, поэтому мы будем вынуждены подкреплять свои соображения пространными цитатами, за что заранее приносим извинения читателю. Начнем с двух главных «мифов» -- об отрицании ЩФШ морфологического критерия в фонологии и о переходе к физическому пониманию фонемы.
Итак, миф № 1: Щерба изменил учению о фонеме Бодуэна де Куртенэ, отказавшись от морфологического критерия в фонологии. Это, так сказать, главный -- «первородный» -- грех.
В лингвистических терминах А. А. Реформатский формулирует его как антиморфематизм ЩФШ: «Основное у ленинградцев в „отходе от Бодуэна“ -- это „антиморфематизм“, установка на „автономность фонетики“, боязнь морфемы и ее связи с фонемой, от чего идут и все прочие пункты как следствия» [Реформатский 1970: 48]. Кстати, то, за что Реформатский критикует Щербу, а именно за отход от идей учителя, он приветствовал бы у учеников Щербы:
Личное обаяние Льва Владимировича содействовало тому, что его духовные «дети» и «внуки» обратили его память в известный «культ», считая все мнения Щербы «непререкаемой истиной», что не было свойственно самому Льву Владимировичу, так как он многое перерешал, во многом сомневался и противоречий в его трудах можно найти сколько угодно. Догматизация учениками мыслей учителя -- плохая услуга науке! [Реформатский 1970: 48] А вот еще одна цитата: «Щерба совершенно отвергал использование морфологического критерия в фонологии. Это понятно: если фонема понимается просто как звуковой тип, то сопоставление морфем и не нужно» [Панов 1967: 379]. Насколько адекватно М. В. Панов отражает взгляды Щербы, будет показано ниже, но последняя цитата позволяет нам перейти к следующему мифу, который вытекает из первого, -- к мифу о «физикализме» ЩФШ.
Миф № 2: ЩФШ впала в грех поклонения «голой материи» и является фи- зикалистской. Так, в своем очерке истории отечественной фонологии до 1970-х гг. А. А. Реформатский утверждает:
Боязнь морфемы коренится в еще более глубоком убеждении Ленинградской школы -- в желании исходить из «голой материи», а не из материи, понятой семиотически в ее знаковой функциональности. Ведь объединение звуков речи в некие единства по схожести материальных свойств, т. е. построение «звуковых типов», абсолютно афункционально и асемиотично. Так мог рассуждать Д. Джонз, который считал, что «фонема -- это семейство звуков», а не тожественный элемент морфем как значимых единиц языка [Реформатский 1970: 48].
Насколько очерк Реформатского отражает подлинную историю фонологии, а насколько является ее фальсификацией -- вопрос дискуссионный, но для огромного числа лингвистов он до сих пор является главным источником сведений о МФШ и ее связях с ЩФШ и ПФШ. В соответствии с установками очерка Реформатского многие (но, конечно, не все) представители МФШ приписывают Щербе и его школе понимание фонемы как «звукотипа» в духе выдающегося английского фонетиста Д. Джоунза (1881-1967).
Отметим, впрочем, что сам Джоунз впервые узнал о фонеме от Щербы, видимо, из статьи последнего «Краткий очерк русского произношения» [Щерба 1974: 171-175], опубликованной в 1911 г. по-французски в приложении к журналу МФА «Le maitre phonetique», в котором Джоунз тогда был заместителем главного редактора. Об этом он, между прочим, писал уже после смерти Щербы в предисловии к своей книге о фонеме: The idea of the phoneme is no new one. It was first introduced to me in 1911 by the late Professor L. Scerba of Leningrad, but both the theory and the word itself date back to more than thirty years before then. According to J. R. Firth, the term “phoneme” was invented as distinct from “phone” in 1879 by a linguistic scholar named Kruszewski, a pupil of the Polish linguistician Baudouin de Courtenay [Jones 1950: vi] (`Идея фонемы не нова.
Впервые она была представлена мне в 1911 г. покойным профессором Л. Щербой из Ленинграда, но и теория фонемы, и сам термин появились более чем тридцатью годами раньше. Согласно Дж. Р Фёрсу, термин «фонема» был создан для противопоставления «звуку» в 1879 г. Крушевским, учеником польского лингвиста Бодуэна де Куртенэ').
Джоунз -- важный персонаж «московской» фонологической мифологии, в еще большей степени, чем Щерба, поклонявшийся «голой материи», за что и был отлучен от фонологии. В целях борьбы с ЩФШ критикам Щербы было выгодно привязывать его к Джоунзу, поскольку последний действительно рассматривал фонему как класс звуков, родственных в артикуляторно-акустическом отношении:
...a phoneme is a family of sounds in a given language which are related in character and are used in such a way that no one member ever occurs in a word in the same phonetic context as any other member [Jones 1950: 10] (`.фонема -- это семейство звуков данного языка, которые связаны по своим [фонетическим] признакам и используются таким образом, что ни один член семейства никогда не встречается в слове в том же фонетическом окружении, что и любой другой член').
При этом Джоунз совершенно сознательно не включал смыслоразличительный аспект (не говоря уж о морфологическом) в определение фонемы, ограничиваясь только критериями дополнительной дистрибуции и артикуляторно-акустического сходства. За отсутствие указания на смыслоразличение его определение фонемы критиковал и Н. С. Трубецкой, что не вполне справедливо, так как для Джоунза смыслоразличительная функция фонемы вытекала именно из дополнительной дистрибуции, а это делало ненужным включение понятия смыслоразличе- ния в определение фонемы. Итак, Джоунз считал, что в одну фонему объединяются звуки, находящиеся в дополнительной дистрибуции и связанные артикуляторно-акустическим сходством. В этом отношении его критерии парадигматической идентификации фонемы мало чем отличалась от критериев Трубецкого, но принципиально отличалась от критериев ЩФШ. Но вернемся к мифу о «поклонении голой материи». Вот суть «физикализма» Щербы в интерпретации М. В. Панова:
Суть ленинградской фонемной теории можно передать в виде двух основных положений:
1. Инвентарь фонем в каждом конкретном языке устанавливается по сильным, различительным позициям. Так, например, в русском языке есть фонемы <т> и <д>, так как в некоторых позициях различаются звуки [т] и [д]: там -- дам.
На это теоретическое положение и ссылаются обычно, утверждая, что данная теория имеет фонологический статус.