2. Фонемы в слабых позициях определяются (в этой теории) по их акустико-артикуляционному сходству -- т. е. по чисто звуковому подобию -- с фонемами в сильных позициях. Поскольку в сильной позиции обнаружена фонема <т> (см. об этом выше), то звук [т] во всех позициях, в том числе и слабых, представляет ту же фонему <т>. Следовательно, не только в слове там но и в словах по[т]писали, зага[т]ка, наро[т] -- везде одна и та же фонема <т>.
Это означает, что в сильной позиции учитывается функция дифференциации, свойственная звукам и дающая им фонемный статус, а в слабых позициях она полностью игнорируется. Ведь в слабых позициях различительные способности звуковых единиц не те, какими они обладают в сильных позициях; фонемная теория должна это учитывать. Такая непоследовательность не обоснована, не мотивирована ни в трудах Л. В. Щербы, ни в публикациях его последователей. Труды Л. В. Щербы обладают высокой научной значимостью: в них много ценных обобщений и интересных наблюдений. Но это не снимает вопрос о непоследовательности его фонемной теории. Важнейшие проблемы в ней решаются нефункционально [Панов 1989: 87].
Слова Панова обнаруживают полное непонимание им концепции ЩФШ. Даже то, за что он как бы похвалил Щербу (см. п. 1), не имеет отношения к теории Щер- бы, но соответствует положениям МФШ. Инвентарь фонем определяется Щербой, конечно, с учетом функций фонемы в языке, но отнюдь не по сильным позициям. Так работает именно МФШ. Щерба не связывал установление инвентаря фонем с сильными и слабыми позициями, так как эти позиции можно определить только после того, как определен инвентарь фонем.
Но главное -- Щербе было совершенно чуждо использование артикуляторно-акустического сходства в качестве критерия для объединения звуков в одну фонему. Любой лингвист, читавший работы Щербы, не может не видеть, что его фонологическая теория построена именно на отрицании артикуляторно-акустического сходства как основы функционального исследования звукового строя.
К сожалению, Реформатский и Панов, критикуя ЩФШ за недостаточную фонологичность, постоянно и с упорством, достойным лучшего применения, ставят знак равенства между фонологией вообще и фонологией МФШ, что в общем-то недопустимо в научной полемике, как и хлесткие приговоры, выносимые научным оппонентам из ЩФШ:
Спорить здесь бесполезно: если отрицать «морфематизм» как запрещенный прием, то единственно, что остается, -- это гадание на кофейной гуще об артикуляционно-акустическом «сходстве» звучаний. Но фонологии в этом не обнаруживается: это какая-то испорченная старая добрая фонетика [Реформатский 1970: 58]. С таким аргументами спорить действительно бесполезно, их можно только констатировать. Такая оценка ЩФШ растиражирована в многочисленных научных трудах и университетских учебниках по фонетике и превратилась в расхожий штамп. Тем не менее теория фонемы Щербы и развивающие ее положения ЩФШ не имеют ничего общего с тем, что ей приписывают Реформатский, Панов и мн. др. Подтвердить это легко высказываниями Щербы и его последователей. Начиная уже с ранних работ, Щерба постоянно подчеркивал, что фонологическое (функциональное) отождествление разных в артикуляторно-акустическом отношении звуков определяется «общением, т. е. в конечном счете смыслом»:
...единый смысл заставляет нас даже в более или менее разных звуках узнавать одно и то же. Но и дальше, только такое общее важно для нас в лингвистике, которое дифференцирует данную группу (скажем разные а?) от другой группы, имеющей другой смысл (например, от союза и, произнесенного громко, шепотом и т. д.). Вот это общее и называется фонемой.
Таким образом каждая фонема определяется тем, что отличает ее от других фонем того же языка. Благодаря этому все фонемы каждого данного языка образуют единую систему противоположностей, где каждый член определяется серией различных противоположений как отдельных фонем, так и их групп [Щерба 1963: 19-20].
Как видим, в этом высказывании Щербы нет даже намека на пресловутый «физикализм», причем такой подход фактически был представлен уже в самых ранних его работах. Также трудно обнаружить какое-либо поклонение «голой материи» и в пассаже из «Русских гласных...», где Щерба впервые полно изложил свою теорию фонемы:
В русском языке. два оттенка а и два оттенка i в зависимости от качества следующего согласного, например, в словах дан и дань, бит и бить; но эти оттенки не способны самостоятельно дифференцировать слова -- с точки зрения смысла они всегда тождественны; другими словами, в русском существует лишь одна фонема а и одна фонема i. Не то видим во французском и в чешском: в первом различаются два а, как в pate `тесто' и patte `лапа' (т. е. соответственно [pat] и [pat]. -- М. П.), а во втором два i, ptti `пить' и pitt `питьё' [Щерба 1912: 10]. Может быть, еще более выпукло принципы фонемной теории Щербы видны, когда он обсуждает конкретные проблемы фонологии. Так, важность для Щербы морфологического критерия, от которого он якобы отрекся, очевидным образом вытекает из отрывка, посвященного обсуждению спорного фонологического статуса /ы/. Безусловно, самостоятельными гласными фонемами русского языка являются a, е, i, о, и. Что касается ы, то это в значительной мере менее самостоятельная фонема, находящаяся в интимных отношениях с i, которого она является как бы оттенком.
Происходит это потому, что ы никогда не употребляется в виде отдельного слова, никогда не стоит в начале слова и возможно лишь после «твердых» согласных, после которых оно заменяет этимологическое i, как например [vbikrax] = в икрах, [sbivanom] = с Иваном; наконец -- и это самое главное (выделено мною. -- М. П.) -- морфологически оно в некоторых случаях идентично с i, как например: вод-ы, душ-и [dus-ы], земл-и. Но ввиду того что случаи, где со смысловой точки зрения ы и i являются тождественными, крайне немногочисленны -- так как нет случаев чередования ы и i в корнях, в противоположность разным оттенкам е (белый | бель), то ы является все-таки самостоятельной фонемой, хотя может и не в той же мере как a, e, i, o, u. [Сноска: «Весьма возможно, что если бы всякое коренное ы чередовалось с i при предшествующем мягком согласном, то оно вовсе не чувствовалось бы самостоятельной фонемой и идентифицировалось бы нами с i.»].
Нужно иметь в виду вообще, что только логические классификации могут быть абсолютными; везде же, где мы имеем дело с психическими фактами, всякие деления относительны [Щерба 1912: 50]. Как следует из приведенной цитаты, для Щербы главными критериями для отнесения звуков к одной фонеме являются: (1) дополнительная дистрибуция + (2) чередование в одной морфеме. Причем наиболее важно («и это самое главное») именно последнее, так как возможность чередования в одной морфеме связывает варианты фонемы функционально. Теми же принципами руководствуются и последователи Щербы. Вот как выглядят критерии парадигматической идентификации фонемы по Зиндеру:
Иными словами: для того чтобы два звука были аллофонами одной фонемы, они должны быть связаны отношением дополнительной дистрибуции в пределах хотя бы одной морфемы данного языка. Например, лабиализованное [s°], возможное в русском языке только перед губными гласными, и нелабиализованное [s], возможное во всех других позициях, образуют аллофоны одной фонемы благодаря тому, что они в ряде случаев чередуются в одной и той же морфеме; например: [ка^а] коса -- [ка^ои] косу или ^ак'па] с окна -- ЩоиПсы] с улицы. Напротив, согласные «h» и «р» в указанных выше языках (английском, немецком, якутском. -- М. П.) никогда не встречаются в одной и той же морфеме, а потому и являются разными фонемами в них, хотя и находятся в отношении дополнительной дистрибуции» [Зиндер 1979: 73].
Комментарии, как говорится, излишни. Таким образом, в ЩФШ критерий дополнительной дистрибуции, недостаточный для функционального отождествления звуковых сегментов, всегда выступает в сочетании с критерием чередования в морфеме («хотя бы одной морфемы данного языка»), а отнюдь не с критерием артикуляторно-акустического сходства, как у Джоунза и других фонологов.
Здесь уместно сделать одно терминологическое примечание. В ряде работ Щер- ба уподобляет фонемы «звуковым типам». Это может создавать впечатление, что он рассматривает фонему как класс звуков, близких артикуляторно-акустически, наподобие семейства звуков Джоунза. Например, в «Фонетике французского языка» Щерба писал:
Первое ударенное а в словах рада, сада, лада и т. п. мы произносим по-другому, чем второе неударенное, и т. п. Однако все эти сходные между собой, но могущие быть различаемыми на слух звуки мы объединяем в русском языке в один звуковой тип... а и т. д. <...> Эти звуковые типы и имеются в виду, когда говорят об отдельных звуках речи. Мы будем называть их фонемами.
Реально же произносимые различные звуки, являющиеся тем частным, в котором реализуется общее (фонема) будем называть оттенками фонем. <...> Чем же определяется это общее? Очевидно, именно общением, которое является основной целью языка, т. е. в конечном счете смыслом; единый смысл заставляет нас даже в более или менее разных звуках узнавать одно и то же [Щерба 1963: 17-19].
Такие формулировки иногда служат основанием для приписывания Щербе понимание фонемы как звукотипа. Однако из широкого контекста совершенно ясно, что под «звуковым типом» он понимал отнюдь не звукотип в современном, собственно артикуляторно-акустическом смысле, а «инвариант звуков», т. е. общее по отношению к частному, чем, собственно, и является фонема как языковая единица по отношению к своим реализациям -- аллофонам («оттенкам» или «варьянтам»).
Не считаю уместным обсуждать здесь, все ли убедительно в теоретических установках самой ЩФШ и какие положения нуждаются в уточнении и корректировке. Это отдельная и довольно широкая тема, которая является предметом оживленных дискуссий, в том числе в работах фонологов ЩФШ.
Интересующихся отсылаю к работам [Касевич 1983: 44-58; Попов 2004: 18-72; Попов 2017]. Настоящая же статья посвящена прежде всего мифам, сложившимся вокруг ЩФШ и искажающим ее теоретические положения, что, как надеется автор, в какой-то степени позволит перевести критику ЩФШ в более конструктивное русло, переключив ее с мифов на обсуждение реальных проблем.
Теперь перейду к рассмотрению того, как в отношении «антиморфематизма» и «физикализма» обстоит дело в других фонологических школах. При этом постараюсь избежать создания новых мифов уже о других фонологических школах. Начнем с ПФШ, которая всеми признается образцом школы классической фонологии. В 1935 г. на немецком языке в Брно вышла брошюра Н. С. Трубецкого «Руководство для фонологических описаний» [Trubetzkoy 1935]. В ней изложены «Правила различения фонем и вариантов», которые позднее без изменений были повторены в «Основах фонологии» [Трубецкой 1960: 56].
Экземпляр брошюры с карандашными пометками Щербы, важными в свете обсуждаемых в данной статье вопросов, хранился у Л. Р. Зиндера (см. [Зиндер 1994: 132]), но в настоящее время обнаружить его ни в его книгах Зиндера, ни на кафедре фонетики СПбГУ не удалось. К счастью, фотография страницы с пометками Щербы сохранилась в рукописи докторской диссертации В. Ф. Ивановой [Иванова 1971: 117], находящейся в Научной библиотеке им. Горького СПбГУ, откуда мы ее и воспроизводим в данной статье (см. рис.).
На с. 9 «Руководства для фонологических описаний» изложено третье правило различения фонем и вариантов Трубецкого, которое гласит:
III. Re gel: -- Wenn zwei akustisch bezw. artikulatorisch miteinander verwandte Laute einer Sprache niemals in derselben Lautumgebung vorkommen, so werden sie als kom- binatorische Varianten eines einzigen Phonems gewertet (`3-е правило: если два акустически или артикуляторно связанных звука некоего языка никогда не встречаются в одном и том же звуковом окружении, то они являются комбинаторными вариантами одной фонемы') [Trubetzkoy 1935: 9].
Щерба подчеркнул слово verwandte `связанные' и написал на полях: «Плохо!» Формулировка Трубецкого «два акустически или артикуляторно родственных звука» даже более определенно отражает чисто фонетический подход к парадигматическому отождествлению звуков, чем «семейство связанных по своей природе звуков» (“A family of sounds in a given language related in character”) Джоунза, которого Реформатский вообще отказывался считать фонологом. Почему-то Трубецкого никто не упрекал в «физикализме». Его «спасало» то, что он вслед за Щербой ввел в определение фонемы понятие смыслоразличения. Ниже Трубецкой приводит примеры, иллюстрирующие применение третьего правила:
А.<.. .> Beispiel: im Koreanischen kommen s und r im Auslaute nicht vor, wahrend l gerade nur im Auslaute auftritt; da nun l als Liquida offenbar mit r naher verwandt ist als mit s, so konnen hier nur r und l als kombinatorische Varianten eines einzigen Phonems („R“) gewertet werden (`А. <...> Например: в корейском s и r в ауслауте не встречаются, тогда как l возможен как раз только в ауслауте; так как l, будучи плавным, является с r более близким по родству, чем с s, то здесь только r и l могут считаться комбинаторными вариантами одной фонемы' [Trubetzkoy 1935: 9].
Щерба на полях комментирует: «Неубед[ительно].».
C. Es besteht in der betreffenden Sprache nur ein Laut, der ausschlieElich in einer bestimm- ten Lautstellung vorkommt, und nur ein anderer Laut, der gerade in dieser Lautstellung nicht vorkommt. -- In diesem Falle werden beide Laute als kombinatorische Varianten desselben Phonems gewertet, -- allerdings, bei der Voraussetzung, daE sie akustisch und artikulatorisch miteinander verwandt sind» (`В данном языке имеется только один звук, который встречается исключительно в одном определенном фонетическом положении, и только один другой звук, который как раз в этом фонетическом положении не встречается.
В таком случае оба звука являются комбинаторными вариантами одной и той же фонемы, во всяком случае при условии, что они акустически и артикуляторно родственны между собой') [Trubetzkoy 1935: 9].
Рис. Карандашные пометки Л. В. Щербы на с. 9 «Руководства для фонологических описаний» Н. С. Трубецкого [Trubetzkoy 1935].