В связи с этим положением Щерба подчеркивает слова «sie akustisch und artiku- latorisch miteinander verwandt sind» и ставит на полях знак вопроса, а внизу страницы добавляет: «Это не причина» В. Ф. Иванова отмечает, что эту не очень разборчивую помету прочитала М. И. Матусевич, ближайшая ученица и сотрудница Щербы, хорошо знавшая его почерк [Иванова 1971: 115].. Как видим, для Трубецкого вполне характерен «физикализм» в духе Джоунза (судя по пометкам, совершенно неприемлемый для Щербы!), причем ни тот, ни другой ничего не говорят о морфемах. Надо признать, что и ЩФШ, и МФШ при установлении инвентаря фонем опираются на морфему (хотя и по-разному), принципиально отличаясь от ПФШ, по крайней мере в лице Трубецкого, который последовательно избегал привлечения морфологической информации в собственно фонологических процедурах.
Теперь посмотрим, как обстоит дело в МФШ, откуда раздается самая решительная критика ЩФШ. Здесь тоже не все так благополучно в смысле «физикализ- ма», как могло бы показаться. Когда речь идет о моделировании фонем, МФШ действительно исходит из морфемы, но инвентарь так называемых «звуков языка», которые, собственно, и объединяются в фонемы, устанавливается без какого бы то ни было учета морфем и вообще функциональных критериев, а с применением процедур, в которых господствует самый настоящий «физикализм».
Наиболее наглядно это представляет программная статья одного из основоположников МФШ П. С. Кузнецова: Звуком языка называется множество звуков речи, частью тождественных, частью близких друг другу в артикуляционно-акустическом отношении (выделено мною -- М. П.), которые встречаются в самых различных речевых потоках, в составе самых различных значимых единиц (слов, морфем). Границы области, образуемой этим множеством, могут быть несколько различны в зависимости от средств, какими мы пользуемся при их установлении. Этими средствами могут быть: 1) ощущение самих говорящих на данном языке, 2) ощущение наблюдателя-лингвиста с тонким в лингвистическом отношении слухом, 3) экспериментально-фонетические приборы [Кузнецов 1970: 474].
Таким образом, даже в конце 1950-х гг. в основополагающем вопросе отождествления звуков МФШ по сути дела стояла на дофонологических позициях, во всяком случае если смотреть на нее глазами представителя ЩФШ. В основе обеих школ лежит совершенно различная «идеология»: если ЩФШ начинает с фонемы как реальной функциональной языковой единицы, а потом исследует ее фонетические реализации, то МФШ начинает с неопределенных и непонятно откуда взявшихся (то ли из ощущений, то ли из приборов) артикуляторно-акустических сущностей типа «звуков речи» и «звуков языка», а потом конструирует из них функциональные единицы -- фонемы. В свете подобной сугубо фонетической основы теории МФШ критика ею «физикализма» ЩФШ зачастую выглядит нелепо. Вот что пишет один из суровых критиков Щербы Г. А. Климов:
Объективно служила физической интерпретации фонемы и морфемы методическая сторона работ Л. В. Щербы. <...> Хорошо известно (? -- М.П.), что методика фонологического анализа, предложенная Л. В. Щербой, не дает возможности выявить фонемный инвентарь исследуемого языка (?? -- М. П.). Если в результате своего первого шага она приводит к разбиению текста на сегменты фонемной протяженности, то отождествление этих сегментов в качестве материальных субстратов определенных фонем -- что составляет сущность второго шага анализа -- происходит на основе такого физического критерия, каковым является фонетическое сходство или несходство сопоставляемых субстратов (??? -- М.П.) [Климов 1967: 35].
Полезно сопоставить утверждения Климова с тем, что мы обнаружили в процитированных работах Щербы и Зиндера, с одной стороны, и Кузнецова -- с другой. Что осталось бы от методики Кузнецова, которая предполагает, что состав «звуков языка» лучше всего устанавливается при помощи «экспериментально-фонетических приборов», если бы Климов был к методике Кузнецова так же строг, как к Щербе?
Показательно и продолжение только что процитированного отрывка из монографии Климова: «Так, например, при отождествлении двух (а) в русском <вада> или двух (т) в русском <тот> представители ленинградской фонологической школы, унаследовавшие подход Л. В. Щербы, прибегают к ссылке на физиолого-акустические критерии» [Климов 1967: 35]. При этом Климов дает ссылку на «Общую фонетику» Л. Р. Зиндера, однако предусмотрительно не указывает соответствующих страниц -- ведь миф не требует доказательств. В связи с этим Л. В. Бондарко имела все основания отреагировать на этот пассаж иронически:
Так, Г. А. Климов, несправедливо упрекая Л. Р. Зиндера в сугубо фонетическом («физическом») подходе к определению фонемы, приписывает ему те наивные представления о фонетическом сходстве, которые самому Г. А. Климову кажутся бесспорными: Л. Р Зиндер потому считает два [t] в слове тот представителями одной фонемы, что они фонетически очень похожи друг на друга.
Но так думает сам Г. А. Климов, а не Л. Р. Зиндер! На самом деле начальный [t] и конечный [t] похожи друг на друга очень мало (не больше, например, чем [t] и [c]), и единственное основание для представления об их фонетической близости -- это отсутствие функционального противопоставления [t] начального [t] конечному, т. е. не фонетическое, а фонологическое свойство [Бондарко 1981: 47].
Как видим, представители ЩФШ не оставляли безосновательные упреки в «физикализме» и «антиморфематизме» (да и в «психологизме») без внимания (см., напр., [Иванова 1971: 108-117; Зиндер 1972; Зиндер 1994; Бондарко 1981: 4550; и др.]). Да только воз, как говорится, и ныне там! Вот характеристика концепции ЩФШ из популярного пособия по общему языкознанию 1980-х гг.:
При такой точке зрения звуки группируются в фонему исключительно (!!! -- М. П.) по схожести своей физической характеристики, акустической и артикуляционной. Фонология в данной трактовке максимально сближается с фонетикой. <...> Если «ленинградцы» не допускают проникновения в фонологию никаких посторонних критериев (!? -- М. П.), то представители МФШ, наоборот, принципиально рассматривают фонему с позиций морфологии [Норман 1983: 313-314].
А вот как уже в XXI в. трактуют различие между МФШ и ЩФШ выдающиеся фонетисты С. В. Кодзасов и О. Ф. Кривнова, авторы университетского учебника по общей фонетике: споры вокруг фонематического статуса [ы] имеют определенное основание: степень фонетического расхождения [и] и [ы] приближается к тому порогу, который определяет для носителя языка тождество или нетождество звуковых единиц. Различие между московской и петербургской школами состоит в том, какой критерий фонемного отождествления имеет большее значение: формальный (дополнительное распределение звуков и их чередование внутри одной морфемы) или фонетикоинтуитивный (ощущаются ли звуки как одна и та же произносительная единица). Мы придерживаемся первого решения. [Кодзасов, Кривнова 2001: 364].
Итак:
1) «степень фонетического расхождения. определяет для носителя языка тождество или нетождество звуковых единиц» (истинные взгляды Кодзасова и Кривновой);
2) формальный критерий московской школы: «дополнительное распределение звуков» + «чередование внутри одной морфемы» (декларируемые взгляды авторов как представителей московской школы);
3) фонетико-интуитивный критерий петербургской школы: «ощущаются ли звуки как одна и та же произносительная единица» (точка зрения, безосновательно приписываемая ими петербургской школе, но явно не соответствующая тому, что мы обнаруживаем в работах Щербы, Зиндера, Бондарко, Касевича и др.).
Как следует из всего сказанного выше, «дополнительное распределение звуков» + «чередование внутри одной морфемы», приписанные Кодзасовым и Кривновой МФШ, разделяют при установлении репертуара фонем и представители ЩФШ.
Главное же различие между школами Кодзасов и Кривнова почему-то упустили, а именно то, что ЩФШ исходит из автономности фонемы как языковой единицы. Фундаментальный принцип ЩФШ: без фонетического различия нет различия фонологического, поэтому одинаковые (для языкового сознания носителя языка) звуковые отрезки фонологически должны быть интерпретированы одинаково. Соответственно, согласный [t] в словоформе [prut] не может быть фонологически интерпретирован по-разному в зависимости от того, в какую морфему он входит -- пруд- или прут-. ЩФШ в таком случае должна сделать выбор. «Москвичи» же открыто провозглашают принцип «один звук -- разные фонемы», поэтому для МФШ фонологическое различие без различия фонетического возможно.
Тем не менее представление о ЩФШ как об «антиморфематической» и «физи- калистской» продолжает тиражироваться, в частности, к сожалению, в трудах по истории лингвистических учений. Вот мнение автора популярного университетского учебника по истории языкознания
Фонема для Ленинградской школы -- класс близких по физическим свойствам звуков. Критерий звукового сходства оказывался решающим для Л. В. Щербы и его учеников, поэтому их противники из Московской школы упрекали их в «физикализ- ме» [Алпатов 2005: 235].
В. М. Алпатов продолжает настаивать на этом и в более поздней статье:
Ленинградская школа, основанная выдающимся фонетистом Л. В. Щербой, учитывала не только смыслоразличительные признаки фонем, но фонетические характери- стики звуков. Его подход был промежуточным между чисто фонетическим подходом «не бывшего фонологом» Д. Джоунза и последовательно фонологической точкой зрения Московской школы [Алпатов 2016: 21-22].
Поразительно, с каким трудом некоторым сторонникам МФШ дается понимание другой фонологической концепции как «последовательно» фонологической, если она отличается от «московской» и «пражской». А ведь Щерба был не просто «выдающимся фонетистом», а создателем фонологии -- не слова «фонология», а фонологии как функциональной фонетики. Он был первым фонологом в абсолютно современном понимании, так как именно он первым, опираясь на различительную функцию фонемы, противопоставил понятия «фонемы» и «аллофона». Теория фонемы Щербы была последовательно функциональной как на уровне синтагматической, так и на уровне парадигматической идентификации фонемы, а краеугольным камнем теории было неприятие идеи артикуляторно-акустического сходства «звуков», что бы ни утверждали творцы фонологической мифологии.
Чем же объясняется устойчивость обсуждаемых мифов? Остротой дискуссий между ЩФШ и МФШ? Публицистическим талантом Реформатского и Панова? Неудачными формулировками в работах Щербы и его учеников? Не исключено, что эти факторы могли играть определенную роль, но, скорее всего, не главную. Представляется, что для их живучести есть более глубокие основания, коренящиеся в некоторых особенностях теории ЩФШ.
Дело, возможно, в том, что при установлении состава фонем языка ЩФШ исходит из определенной последовательности применения фонологических процедур.
Таких процедур две:
1) сначала осуществляется сегментация речевого потока на минимальные функциональные единицы -- фонемы, другими словами -- установление границ между фонемами (= синтагматическая идентификация фонем);
2) после этого можно приступать ко второй процедуре -- отождествлению выделенных минимальных сегментов («звуков»), каждый из которых реализует какую- то из фонем, т. е. к установлению, какие из сегментов относятся к одной фонеме, а какие -- к разным (= парадигматическая идентификация фонем), в результате чего и обнаружится состав фонем данного языка.
Конечно, проблема установления состава фонем -- не формально-логическая, а -- в конечном счете -- экспериментально-фонетическая: ее решение опирается на речевое поведение носителя языка и осуществляется в процессе общения лингвиста с информантом, а не только с порожденным им речевым потоком. Однако критерии окончательных решений должны быть обоснованы теоретически. Собственно, первоочередной задачей всякой фонологической теории и является разработка этих критериев. И только после установления состава фонем мы можем приступать к следующей задаче -- выяснению, какие из наличных фонем входят в звуковую цепочку любого слова или высказывания на данном языке, т. е. к фонематическому транскрибированию речевых сегментов любой продолжительности.
Поскольку в процессе парадигматической идентификации выявляется и распределение аллофонов по фонемам, т. е. какой аллофон какой фонеме принадлежит, при фонемном транскрибировании обращение к морфологической информации не требуется. Мы ведь уже знаем состав аллофонов каждой фонемы, а у каждой фонемы свои аллофоны -- аллофоны разных фонем не пересекаются. В этом порядке процедур и кроется проблема. Представители МФШ придерживаются иной последовательности задач и процедур их решения. Давайте еще раз вернемся к одному из самых одиозных высказываний:
Всякая фонемная теория должна отвечать на два вопроса: 1) как определить, какую фонему представляет данный звук? 2) как определяется состав фонем в языке? <...> Есть теория фонем, созданная Л. В. Щербой («ленинградская»). На два вопроса она отвечает так: 1) в одну фонему объединяются звуки, похожие друг на друга (акустически и артикуляционно), составляющие один тип; 2) количество, состав фонем в языке определяется по сильной позиции, по позиции наибольшего различения. Как видно, второй вопрос решается с функциональной точки зрения, а первый -- вне функционального подхода [Панов 1979: 193].
Последовательность решения «двух вопросов», на которые должна ответить «всякая фонемная теория», в ЩФШ принципиально отличается от той, которой придерживается сам М. В. Панов и которую неосознанно приписывает в процитированном отрывке своим оппонентам. В ЩФШ сначала определяется «состав фонем в языке» (как мы видели, с применением функциональных критериев: чередований в морфеме и дополнительной дистрибуции) и, соответственно, их реализаций (аллофонов), и лишь после этого -- «какую фонему представляет данный звук» (аллофон) в любом слове, для чего обращение к морфеме уже не нужно ни лингвисту, ни тем более носителю языка.