Право решения вопроса о смертной казни. Защитники смертной казни в рассматриваемом споре указывали, что Г осударственная Дума не правомочна решать вопрос о смертной казни, в особенности в отношении применения ее в военное время. Также они обращали внимание на то, что организованные группы, которые устраивают террор в стране, - по сути, враги, которых вполне можно уподобить внешним врагам, исходя из их действий. Н.С. Таганцев не оспаривает неправомочность Государственной Думы, однако в остальном не соглашается с этим доводом.
Фактическое применение смертной казни в стране в отношении бандитов силами населения (расправа). В защиту смертной казни были приведены факты самосуда населения над бандитами. Эти примеры трактовались как свидетельство того, что отмена смертной казни не соответствовала бы воз-зрениям русского народа. Ответ Н.С. Таганцева представляется интересным и не вполне однозначным: «Положим, что все это справедливо, но как вывести отсюда доказательство необходимости удержания смертной казни, как акта правосудия, за те преступные деяния, за которые она назначается по нашим законам?» [8. С. 22]. Во-первых, в данном высказывании ученый допускает и справедливость смертной казни, и ее укорененность в нравах населения. Во-вторых, будучи юристом, он, очевидно, не может согласиться с тем, что самосуд - это нормально. В-третьих, по сути, он высказывает сомнения в от-ношении оправданности смертной казни не вообще, а за те преступления, которые предусмотрены законом. На тот момент это преступления против государственной власти, а также «карантинные» и воинские. Таким образом, представленный Н.С. Таганцевым ответ нельзя признать доводом в пользу противников смертной казни или утверждением, опровергающим довод сторонников смертной казни; в большей степени это констатация несовершенства закона и, соответственно, низкой эффективности, если не сказать недееспособности, государственной власти предложить адекватный ответ на обострение социально-экономической и политической ситуации в стране.
Однако этим он не ограничивается и высказывает следующее соображение: «Даже в борьбе с отдельными явлениями, с преступностью, законодатель не должен забывать, что служит общей цели государства - развитию народной жизни, а тем самым и общему прогрессу человечества, осуществ-лению его идеалов. Кровавый призрак отдельных злодеяний, как бы глубоко они не потрясали нравственное чувство каждого, не должен заволакивать твердый и спокойный взгляд законодателя, устремленный в будущее» [8. С. 23]. Приведенная цитата свидетельствует о признании безусловного приоритета государственных интересов над частными. Возможно, это просто слишком эмоциональный ответ, поскольку речь идет об изложении реальной, крайне актуальной и весьма жесткой дискуссии. Тем более что есть и другое суждение: «В водворении порядка, ненарушимости прав, неприкосновенности личности и устранении произвола в управлении нужно искать оплота государственности и культуры, а не в развращающем общество пролитии крови человека. Горе тем, кто питает вражду и ненависть и будит в человеке зверя - будут ли это революционные безумцы, будут ли это мнимые охранители отжившего строя» [8. С. 14].
«Голос» жертв убийств (в том числе террора) - неповинных исполнителей государственной службы и их семей. Реальность заключалась в том, что во многих случаях жертвами революционного террора становились добросовестные служители государства и члены их семей. Отвечая на этот довод, Н.С. Таганцев обращается к истории. Кровная месть была узаконена в ст. 1 «Русской Правды», однако уже в третьей ее редакции (XII в.) норма «смерть за смерть» была отменена. «Итак, в XII веке наши князья отменили законом „смерть за смерть“, и, притом не поднимая вопроса о том, что скажут семьи убитых. Неужели же теперь, законодатель ХХ в. не может разрешить вопроса о смертной казни, руководствуясь только началами правды и государственного блага?» - пишет философ [8. С. 24]. Такой ответ затруднительно прокомментировать однозначно. Прежде всего, напрашивается историческая параллель с современной ситуацией, когда государственная власть, не выясняя мнения населения и не особо заботясь об интересах жертв преступлений, запретила смертную казнь. С одной стороны, представляется сомнительным игнорировать аспект прав пострадавших. С другой стороны, при буквальном прочтении мы снова видим именно мысль о безусловном приоритете интересов государственной власти над правами и интересами человека и допущение возможной правомерности неограниченных прав государства. Остается лишь вопрос: что понимается Н.С. Таганцевым в таком случае под правдой?
В качестве резюме изложенного спора представляется полезным дать комментарии по двум отдельным аспектам:
1. Исходя из материалов дискуссии 1906 г. в Госсовете, можно предположить, что главный интерес государственной власти в вопросе о смертной казни был связан с необходимостью подавления революционного движения. Набор составов преступлений (в современной терминологии), за которые предусматривалась смертная казнь в рассматриваемый период [10], сам собою показывает направленность этой меры наказания на защиту интересов государственной власти. Обе спорящие стороны ссылаются на сложное положение в России, однако каждая из них делает из этого выводы в обоснование своей позиции. Сторонники смертной казни питают надежды остановить развернувшийся в стране террор. Н.С. Таганцев, являясь известным авторитетом в области права, убедительно отвечает, что речь должна идти о смертной казни как об акте правосудия, а не как о средстве противодействия революционному движению. При этом он подчеркивает недостатки правовой системы, в особенности в части судопроизводства, что, вообще говоря, является прямым и очевидным указанием на неспособность государственной власти исполнять свои функции. Такую трактовку можно подтвердить следующей цитатой: «Негодное оружие не только не помогает, но вредит защите государственной безопасности, ибо, в надежде на него, нередко власть засыпает тогда, когда ей нужно сугубо бодрствовать» [8. С. 19].
2. И сторонники и противники смертной казни так или иначе используют для обоснования своих позиций статистические данные. На тот период науке уже известно, что преступность как явление связана как с индивидуальными характеристиками личности потенциального преступника, так и с социальноэкономической ситуацией. Об этом пишет и сам Н.С. Таганцев, и вместе с тем использует ссылки на статистические данные. В таком случае сравнение статистических показателей в разные периоды, тем более в разных странах, вообще мало о чем может объективно свидетельствовать, если пытаться этими данными обосновать причинно-следственную связь между применением (неприменением) смертной казни и преступностью, поскольку при этом никто, как правило, не анализирует показатели в социальных и экономических процессах. Более того, такой анализ вряд ли возможен с достаточной степенью достоверности и обоснованности в силу сложности подобной модели. Вероятно, следует полагать, что данный класс аргументов бесполезен для обеих позиций в споре о смертной казни.
Однако наиболее удивительными представляются ответы Н.С. Таганцева на два соображения защитников смертной казни. Эти соображения непосредственно относятся к «сфере человеческого», если можно так выразиться, поскольку касаются расправы населения с бандитами (в некотором смысле такие факты отождествляются со смертной казнью) и «голоса» жертв убийств (на современном языке - прав жертв преступлений). Допуская справедливость народной расправы и глубокое потрясение чувств каждого как результат тяжких преступлений, Н.С. Таганцев дает ответ как будто из другой плоскости, ссылаясь на государственные блага и позицию законодателя (отмена кровной мести, т.е. убийства в отмщение, еще в XII в., необходимость спокойного, устремленного в будущее взгляда законодателя). Думается, что по сути своей это есть более глобальный вопрос - вопрос о соотношении прав человека и интересов государства.
И здесь уместно напомнить о том, что на сегодняшний день помимо Протокола № 6 об отмене смертной казни в мирное время существует, например, Декларация основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотреблений властью, принятая 29.11.1985 г. Резолюцией 40/34 Г енеральной Ассамблеи ООН. В соответствии с этим документом к жертвам следует относиться с состраданием и уважать их достоинство; они имеют право на доступ к механизмам правосудия и скорейшую компенсацию за нанесенный им ущерб в соответствии с национальным законодательством; в тех случаях, когда компенсацию невозможно получить в полном объеме от правонарушителя или из других источников, государствам следует принимать меры к предоставлению финансовой компенсации жертвам и семьям [11]. И в этой связи возникает вопрос: почему правам лица, совершившего особо тяжкое преступление, должно уделяться значительное большее внимание, чем правам жертв его деяния?
Доводы противников смертной казни в дискуссии 1906 г., как утверждает Н.С. Таганцев, опирались на науку и законодательный опыт Запада [8. С. 5]. И потому представляется странным, что в позиции видного и авторитетного ученого никак не отражен опыт Великобритании по отмене смертной казни. Тем более это выглядит удивительным, учитывая тот факт, что уже вышло «Исследование о смертной казни» А.Ф. Кистяковского, который саму смену подхода к дискуссии и решению вопроса о смертной казни связывал с работой представительных органов власти Англии и уже на их примере - Франции, и отмечал: «Англия издавна была классическою страною смертных казней, а город Лондон получил нелестное прозвище города виселиц» [12. С. 116].
Опыт Англии интересен своей спецификой по сравнению с другими европейскими государствами. Уголовное законодательство этой страны оставалось без изменений до начала XIX в. и предусматривало 200 «смертных» преступлений, в том числе за воровство пяти шиллингов в лавке и сорока шиллингов в доме [12. С. 144]. В силу явного несоответствия суровости наказания некоторым видам преступлений именно в Англии наиболее ярко проявлялось «расхождение» закона и практики в отношении смертной казни: нигде закон «до такой степени не расходился с жизнью, как в Англии. Поэтому ни один европейский законодатель XIX в. не поставлен был обстоятельствами в такую необходимость произвести столько отмен смертных казней, в какую поставлен был английский» [12. С. 157]. Противодействие назначению явно несоразмерного некоторым видам преступлений наказания в виде смертной казни со стороны судов, присяжных и общества в целом приводило к фактическому освобождению от наказания даже в явных случаях преступлений. В итоге преступники стали рассчитывать на безнаказанность некоторых деяний. Отмена смертной казни в Англии началась в 1808 г. с того, что один из знаменитых адвокатов своего времени Самуил Ромильи внес в Палату депутатов билль об отмене казни за «воровство-мошенничество». В обоснование необходимости этой отмены был приведен ряд доводов, подкрепленных статистическими данными: «Положительное отвращение от назначения смертной казни за эти преступления - обвинителей, свидетелей, присяжных; ненаказанность, отсюда происходящую; увеличение количества осуждений после отмены смертной казни за некоторые преступления» [12. С. 16]. Этот билль Ромильи был принят Палатой, а несколько последующих - отвергнуты. Далее, с 1830 г. была отменена смертная казнь за подделку банковских билетов в ответ на петицию, поданную в парламент за подписью 1 тыс. банкиров. Однако, как пишет А.Ф. Кистяковский, «настоящая эпоха отмены смертной казни в Англии начинается с того времени, когда было расширено представительство английского народа, и в парламент были допущены в значительном количестве депутаты из среднего сословия, лучше понимающие потребности страны» [12. С. 157]. Смертная казнь была отменена за целый ряд преступлений, для которых она была явно носоразмерна: подделка монеты, воровство лошадей, скота и овец, воровство в жилом доме, многие подлоги, насильственное вторжение в дом, возвращение из ссылки, святотатство и кража писем. Внесенный в парламент в 1840 г. депутатом Эвартом билль об отмене смертной казни за все преступления был отклонен большинством голосов (160 против 90), однако количество смертных преступлений вновь было сокращено. В 1841 г. было исключено еще 5 «смертных» составов и сохранено 11, а в 1861 г. смертная казнь была оставлена только за государственную измену, предумышленное и умышленное убийство и покушение на них [12. С. 159].
Важно, что решения обо всех этих отменах смертной казни за отдельные преступления принимались не просто на основе внесенных биллей. В 1819 г. в Англии была учреждена комиссия с целью изучить все постановления о «смертных» преступлениях и определить соответствие данного вида наказания преступлению. Работа комиссии состояла из трех основных частей: систематизация («привели в известность современное состояние») уголовного законодательства и законов о смертной казни; сбор и анализ статистических данных; опрос экспертов (те, кто наблюдал осужденных перед казнью, т.е. директора тюрем, врачи, тюремные священники, те, кто общался с осужденными, т.е. судьи, государственные прокуроры и адвокаты, а также граждане из разных слоев общества). Подобные комиссии создавались впоследствии еще несколько раз, результаты их исследований публиковались, на их изысканиях были основаны законы, которыми отменялась смертная казнь за те или иные преступления. Все эти работы проводились в законодательных целях. Помимо них усилиями частных лиц было опубликовано значительное число статей, отчетов, исследований, касающихся рассматриваемой проблемы. Это «философско-позитивное», как назвал его А.Ф. Кистяковский, направление, которое задали англичане для решения вопросов, связанных со смертной казнью, в дальнейшем, по его мнению, оказало значительное влияние на французских и немецких ученых [12. С. 18].
Дж.Ст. Милль выступил в Парламенте Великобритании в 1868 г. в ответ на очередное ходатайство о запрете смертной казни. Он начинает свою речь с того, что благодаря деятельности филантропов теперь смертью карается практически единственное преступление - убийство с отягчающими обстоя-тельствами, и вопрос касается того, должно ли быть сохранено исключительное наказание в этом единственном случае. Такую «исключительность» смертной казни Дж.Ст. Милль называет «огромным обретением не только для человечества, но и для целей уголовного права», отмечая, что это является результатом деятельности филантропов, которая до определенного момента была чрезвычайно благотворной. Однако существует момент, когда ее следует остановить. Что это за момент, Милль не уточняет прямо, однако сразу за упоминанием о нем говорит следующее: «Когда кто-либо был уличен посредством неопровержимого доказательства в совершении тяжелейшего из известных праву преступлений, и когда сопутствующие обстоятельства не смягчают вину, не дают никакой надежды на то, что подсудимый хотя бы до совершения этого преступления не был недостоин жить среди людей, - ничего, что указывало бы на возможность того, что преступление было скорее исключением для его характера в целом, нежели его следствием; тогда я думаю, лишить преступника жизни, которой он показал себя недостойным, - торжественно вычеркнуть его из человеческого сообщества и из списка жи-вущих - это самый подходящий способ, поскольку является безусловно самым впечатляющим. Посредством него общество может применить к такому тяжкому преступлению необходимое в целях безопасности жизни уголовноправовое последствие» [13. С. 184]. Не имея юридического образования, Дж.Ст. Милль в этой фразе достаточно четко и однозначно формулирует и условия применения исключительной меры наказания (доказанное виновное совершение лицом убийства с отягчающими обстоятельствами), и ее особый смысл (характеристика совершенного деяния настолько негативна и отрицательна, что не позволяет сохранить совершившему его лицу жизнь в человеческом сообществе), причем делает это как на языке права, так и на понятном, обыденном языке. В общем-то, уже этих соображений может быть достаточно для аргументации необходимости сохранения возможности при-менения исключительной меры наказания. Тем не менее Дж.Ст. Милль приводит и другие доводы.