Н.С. Таганцев и Дж.Ст. Милль: государство и человек в споре о смертной казни
Ю.А. Головина
Рассматривается аргументация русского философа права Н.С. Таганцева против смертной казни. Показаны спорные моменты его позиции, которые сравниваются с мнением в защиту смертной казни, выраженным Дж.Ст. Миллем. Анализируются философские и правовые аргументы, в пользу и против смертной казни.
Ключевые слова: смертная казнь, Н.С. Таганцев, Дж.Ст. Милль, наказание, справедливость, гуманизм.
Yulia A Golovina,
NIKOLAI TAGANTSEV AND JOHN STUART MILL: STATE AND MAN IN THE DEATH PENALTY DISPUTE
Keywords: death penalty; Nikolai Tagantsev; John Stuart Mill; punishment; justice; humanism.
The question of the death penalty has repeatedly arisen in Russia and other countries. In 1906, the First State Duma and the State Council of the Russian Empire considered a bill to abolish the death penalty. Nikolai Tagantsev supported the bill. The inexpediency of the death penalty as a form of punishment, statistical data, the specifics of the historical moment and the shortcomings of the Russian judicial system, inconsistency with Christian teachings, and the death penalty's defenders weak reasoning were Tagantsev's arguments. In 1868, the British Parliament considered the proposal to abolish the death penalty. John Stuart Mill supported the exceptional measure of punishment for especially grievous murders. He spoke about the value of human life, the sacredness of human feelings that make up this value, about punishment, the right to life and the grounds for depriving of this right. Mill argued that the alternative to the death penalty in the form of life imprisonment is not in line with considerations of humanism. Aleksandr Kistyakovsky described the approach to solving the death penalty question the British used throughout the 19th century as “philosophical positive”. Mill's argument about the inconsistency of life imprisonment with humanism considerations is consistent with modern science, which confirms the extreme degree of gravity and severity of this type of punishment. Tagantsev's opinion primarily reflects the interests of the state. Mill is building his arguments based on philosophical concepts that are close to human beings. Historically, the death penalty evolved from the custom of blood feud, and people used it as a retribution (recognized as just) and punishment for murders. Over time, in Russia, this type of punishment became mainly a means of protecting the state. Mill's position seems to be a more proper approach to addressing the issue of the death penalty as an exceptional measure applied to a person guilty of an especially grievous murder.
Вопрос о смертной казни в нашей стране возникает не в первый раз. В СССР смертная казнь неоднократно отменялась и возвращалась в практику. В период до событий октября 1917 г. история данного явления также была неоднозначной. Одним из важных моментов в этой истории является 1906 г., когда в Первую Государственную думу Российской Империи был внесен проект закона об отмене смертной казни. Единогласно одобренный Думой законопроект далее оказался на рассмотрении Государственного совета, где был отвергнут. Как говорили в Государственном совете, «Дума постановила свое решение в экстазе, в порыве, руководствовалась чувством, а не разумом» [1. С. 151]; если в Думе и были убежденные сторонники сохранения смертной казни, то они «замолчали в себе свои убеждения и при голосовании перешли без колебаний в противоположный лагерь» [1. С. 151]. В Госсовете ситуация оказалась иной. В обсуждении участвовали 12 человек; пять высказались против смертной казни, шесть - в защиту. Далее была создана комиссия, в которую вошли четверо из выступавших в Совете в защиту казни и двое высказывавшихся против нее. Аргументы за отмену смертной казни Государственному Совету представил авторитетный ученый российской юриспруденции Н.С. Таганцев, убежденный противник смертной казни. В выступлении перед Госсоветом он сказал, в частности, следующее: «Я 40 лет с кафедры говорил, учил и внушал той молодежи, которая меня слушала, что смертная казнь не только нецелесообразна, но и вредна, потому что в государственной жизни все то, что нецелесообразно, то вредно и при известных условиях несправедливо. И такова смертная казнь. С теми же убеждениями являюсь я и ныне пред вами, защищая законопроект об отмене казни» [1. С. 143]. Впоследствии Н.С. Таганцев в сборнике статей о смертной казни указывал, что защитники смертной казни не представили убедительных доводов в пользу своей позиции. По мнению некоторых историков, обсуждение смертной казни в тот момент было неразрывно связано с проблемой развернувшегося в стране террора, противостояние Думы и Правительства отражало позиции политических сил и государственной власти по этим проблемам и привело в итоге к роспуску Думы [2]. таганцев милль смертная казнь
Следует отметить, что вопрос о смертной казни в тот период был предметом особого интереса не только в России. Незадолго по историческим меркам до описанных событий в нашей стране, в 1868 г., отмена смертной казни обсуждалась в Парламенте Великобритании. Член Палаты общин Чарльз Гилпин представил ходатайство о запрете смертной казни, обосновав его следующим образом: «Смертная казнь не является целесообразной и необходимой, она не служит тем целям, ради которых учреждена, по самой своей сути она несправедлива, нередко приводит к уничтожению невинной человеческой жизни и далее - она позволяет избежать наказания виновным в жесточайших преступлениях» [3. С. 177]. Ответом на это ходатайство стала речь в защиту смертной казни, с которой выступил член Британского Парла-мента, философ, экономист Джон Стюарт Милль.
Как видим, в том и другом случае противники смертной казни говорят о ее нецелесообразности. Чем руководствуется государство, когда решает вопрос о смертной казни с помощью права, являясь основным и, по большому счету, единственным творцом последнего, во всяком случае в России? Анализ аргументации, предложенной в 1906 г. Н.С. Таганцевым, может в некотором смысле прояснить это. Вместе с тем смертная казнь связана с жизнью и смертью и потому является философским вопросом. И в этой связи интерес представляют рассуждения в защиту исключительной меры наказания за особо тяжкие преступления, которые в 1868 г. представил Джон Стюарт Милль.
В сборнике статей о смертной казни Н.С. Таганцев пишет, что обзор обсуждения законопроекта об отмене смертной казни в Госсовете представляет не только исторический, но и практический интерес. Прежде всего, противники смертной казни указывали на ее нецелесообразность. Серьезное, на первый взгляд, слово и, соответственно, аргумент поясняются Н.С. Таганце- вым следующим образом: «Смертная казнь, как угроза и как реальное наказание, не служит и не может служить задерживающим мотивом преступлений, а потому она нецелесообразна, все же нецелесообразное в механизме государственного управления - вредно» [1. С. 152]. Данный комментарий, вообще говоря, включает и подразумевает целый ряд допущений и утверждений, которые, если их разобрать, уже не кажутся столь же убедительными, как тяжеловесное слово «нецелесообразность». Смертная казнь действительно может рассматриваться как угроза и как реальное наказание. И в таком случае «адресаты» ее будут разными и цели, соответственно, тоже объективно должны быть разными. Далее: «Не служит и не может служить задерживающим мотивом преступлений». О каких преступлениях идет речь? О возможных? О планируемых? О тех, которые уже свершились? Очевидно, уже свершившиеся преступления сдержать невозможно. Вероятно, Н.С. Таганцев и противники смертной казни говорят о тех деяниях, которые государство хотело бы предотвратить в будущем. Но тогда возникает вопрос: если даже угроза смертной казни не может предотвратить некоторые виды преступлений, то стоит ли вообще о чем-либо говорить как о государственной политике в области преступности? Или, быть может, другие виды уголовного наказания демонстрируют исключительную эффективность как механизм сдерживания, и, как результат такого воздействия, мы избавились от каких-то видов преступных деяний? Ни то ни другое не представляется приемлемым. В таком случае сомнения, видимо, должна вызывать сама цель, которая подразумевается, когда говорят о «нецелесообразности». И тогда становится более понятным, что если цель определена не вполне верно, то и причина «нецелесообразности» будет очевидной. И, наконец, отсылка к «вредности» всего «нецелесообразного» как достаточного условия исключения из механизма государственного управления на фоне изложенных размышлений также не представляется убедительной.
Второй аргумент. «Применение смертной казни непоправимо... как судебная ошибка, ее применение является самым страшным видом убийства; она неделима, а потому сохранение ее в лестнице наказаний нарушает основной принцип разумной карательной системы - индивидуализации наказаний» [1. С. 6]. В данном случае Н.С. Таганцев затрагивает сразу несколько важнейших аспектов. Часть из них касаются теории наказания: свойство «неделимости» смертной казни как вида наказания нарушает принцип индивидуализации наказания, если казнь сохраняется в «лестнице наказаний»; принцип индивидуализации является основным для «разумной карательной системы». Смертная казнь действительно «неделима» в отличие, например, от срока заключения, который можно варьировать и изменять в зависимости от обстоятельств дела и характеристик обвиняемого. Однако если мы будем исходить из того, что смертная казнь допустима только в случаях особо тяжких преступлений против жизни, то и вопрос об «индивидуализации» станет в значительной степени проще. Далее. Смертная казнь, учитывая ее характеристики наряду с характеристиками преступного деяния, объективно и очевидно является скорее некой «исключительной мерой», чем одним из видов наказания. И потому ее следует вывести из «лестницы наказаний» (на современном языке - из системы наказаний). Именно так было сделано в Уголовном кодексе РСФСР 1960 г.: смертной казни была посвящена отдельная статья; этим, наряду с самим текстом статьи, подчеркивался исключительный характер данной меры [4]. В этом смысле заслуживают внимания предложения о том, что содержащееся в законе понятие смертной казни должно быть сформулировано отдельно, а не как «вид наказания» [5]. Аспект «разумности» карательной системы в значительной степени пересекается с вопросом о целесообразности смертной казни, поэтому дополнительно обсуждать его нет необходимости. Наиболее спорным в разбираемой цитате видится часть о том, что применение смертной казни «является самым страшным видом убийства». Можно полагать, что Н.С. Таганцев допускает то, что следует расценивать как скрытую посылку: утверждение, что смертная казнь представляет собой убийство, требует отдельного, самостоятельного доказывания и не представляется очевидным и бесспорным хотя бы потому, что убийство - это преступление, это очевидное нарушение чьих-то прав и закона; за всяким преступлением должно следовать наказание. Однако, несомненно, самым сложным в данном случае является объективный аргумент о возможности судебной ошибки и невозможности ее исправить в случае, если смертный приговор приведен в исполнение. Здесь, как представляется, в качестве ответа следует присоединиться к доводам Дж.Ст. Милля, которые будут приведены далее.
Третий аргумент. Смертная казнь противоречит сущности христианства, и потому как наказание несправедлива. Этот аргумент излагается как ответ на попытку защитников смертной казни использовать учение Христа в обоснование своей позиции. Н.С. Таганцев предваряет свой ответ весьма эмоционально: «Остается последний довод, который желательно было бы не слышать при защите смертной казни, - это ссылку на Евангелие. Христос, на кресте вземляй грехи мира, - и защита Его именем смертной казни!» [1. С. 24]. Значительная часть дискуссии, излагаемой Н.С. Таганцевым, посвящена спору именно по этому вопросу. Данный аспект мы не обсуждаем, поскольку он требует отдельного самостоятельного и глубокого исследования. Можем сослаться лишь на некоторые современные работы, в которых имеются прямо противоположные утверждения о том, приемлема ли с точки зрения христианства смертная казнь [6, 7]. Стоит заметить также, что и в этом случае в рассуждениях Н.С. Таганцева можно усмотреть скрытую посылку: по сути, им презюмируется несправедливость того, что не соответствует учению Христа.
Четвертым аргументом можно назвать ряд специфических характеристик российской реальности. По мнению Н.С. Таганцева, особо несправедливым является применение смертной казни в России по причине особенностей исторического развития русского законодательства, которое дает широкие возможности усмотрения для административных лиц в той или иной местности в силу установления там усиленного, чрезвычайного или военного положения. При установлении такого «особого» положения смертная казнь может быть назначена в рамках сокращенного порядка производства, в результате чего, по большому счету, суд лишен возможности всестороннего обсуждения дела. Сложившееся положение дел в России (революционные бунты, террор) не могут изменить или ослабить приводимые доводы. Ответом на данное соображение могут служить слова Таганцева, о которых речь пойдет далее, при рассмотрении оценки фактов расправы населения над бандитами.
Помимо представления своих аргументов против смертной казни, Н.С. Таганцев разбирает доводы тех, кто выступал в ее защиту. О качестве аргументации сторонников смертной казни в споре 1906 г. Н.С. Таганцевым были сказаны следующие слова: защитники ее «не могли сослаться ни на один труд, ни на одно имя среди русских ученых... они должны были, по необходимости, представить не только общие соображения о несвоевременности и даже невозможности ее отмены... они должны были привести и фактические данные или теоретические соображения, которые подкрепляли бы эти положения» [8. С. 8]. В обоснование этого мнения в отношении каждого из аргументов защитников смертной казни Н.С. Таганцев приводит свои комментарии.
Опыт цивилизованных государств, которые не только сохранили смертную казнь, но после ее отмены вновь вернули (Германия, Швейцария, США). Обстоятельства отмены и возвращения смертной казни позволяют говорить о значительной доле политической составляющей, включая борьбу высшей государственной власти с более низкими ее уровнями (протест отдельных кантонов в Швейцарии в связи с пересмотром союзной конституции, объединение земель в Г ермании при Бисмарке). В отношении Америки позиция Н.С. Таганцева сформулирована не вполне однозначно со ссылкой на недостаток данных: из общих сочинений по уголовному праву известно, что законодательство большинства штатов угрожает смертной казнью, которая отменена в четырех штатах, только за весьма немногие преступления (тяжкие виды предумышленного убийства). В четырех штатах в 1902 г., и в четырех в 1903 г. была установлена смертная казнь за посягательство на высших чиновников.
Статистические данные. Статистика других стран показывает, что отмена или неприменение смертной казни не ведут к увеличению числа преступлений, за которые она назначалась. По мнению противников смертной казни, в этом состоит убедительный аргумент в пользу их позиции. Сторонники смертной казни не могут возразить ничего против этого соображения, приводимые ими данные не вполне точны, и Н.С. Таганцев их опровергает либо уточняет, полагая, что дает тем самым дополнительный довод в пользу своей точки зрения. Однако сам он в этом случае демонстрирует некоторую непоследовательность, поскольку далее указывает: «Вообще исследователи социальной стороны преступности давно уже представили несомненные доказательства, что факторы преступности, а в частности и причины, заправляющие ее ростом, лежат в экономических и социальных условиях общественной жизни и слишком мало зависят от суровости наказаний» [8. С. 16]. По сути, такое положение дел говорит о бесперспективности вообще каких- либо попыток сделать обоснованные выводы из статистических данных о динамике преступности, фиксируемых после изменений наказания.
Революционное движение. Целесообразность сохранения смертной казни пытались обосновать необходимостью сдерживать нарастающее революционное движение. Ответ Н.С. Таганцева на это соображение выглядит корректным и убедительным: «... одними чувствительными словами и рассужде-ниями, одними благопожеланиями, даже одною строгою законностью остановить разыгравшееся революционное движение, подавить вспыхнувшее восстание нельзя. Для этого необходимы часто кровь и жертвы, но ведь мы рассуждаем не об этих мерах государственной защиты, а о целесообразности смертной казни, как акта правосудия» [8. С. 14]. Сложность и даже противоречивость данного ответа заключается в том, что смертная казнь в России того периода назначалась по большей части именно за преступления против государства и государственной власти, и в этом смысле крайне трудно рас-сматривать ее как «акт правосудия», поскольку она действительно к этому моменту уже в течение длительного периода использовалась как средство защиты интересов государства. Как пишет С.В. Жильцов, смертная казнь за убийство в истории отечественного права была явлением закономерным и происходила из обычая кровной мести, исполнение которого было обязанностью и «законом» неписаного права [9]. Однако уже к концу IX в. княжеская власть не могла обойтись без вмешательства в нормы обычного права, и природное предназначение смертной казни изменяется, дальнейшее распространение смертной казни происходит под влиянием византийского права при участии русской христианской церкви; «в период федеральной раздробленности и формирования единого Русского государства дальнейшее расширение применения смертной казни в отечественном праве связано с назначением этой меры за государственные преступления» [9].