Причина, по которой Кун не солидаризировался с релятивизмом Рорти, состояла в том, что для Куна научный дискурс в иерархии знания был гораздо выше гуманитарного. С точки зрения Рорти, между двумя этими дискурсами нет особенных различий, тем не менее Рорти очень редко прибегал к примерам из науки, если исключить проблематику элиминативизма. Однако в критике сайентистской направленности аналитической философии он вынужден был обсудить и «Куна, и скалы, и законы физики».
Учитывая то, что научное сообщество, в частности физики, скептически приняло концепцию Куна, да и философы науки возражали ей по многим основаниям, за Куном закрепилась репутация скорее «историка науки». Рорти же полагает, что Кун являлся выдающимся философом, перекроившим карту культуры. Главная заслуга Куна, с точки зрения Рорти, состоит в демонстрации того, что показал сам Рорти, только уже в применении к естественным наукам, что ученые не имеют специального доступа к реальности или истине. Рорти обращает внимание на то, что Кун разрушил иерархию дискурсов, которая восходит к Платону: наверху иерархии находится математика, затем естественные науки и только потом гуманитарные.
При попытке использовать философию Т. Куна для своих целей Рорти оказывается в плену ряда противоречий. Во-первых, иерархия, о которой говорит Рорти, присутствует у Куайна [12], которого Рорти записывает в прагматисты и, следовательно, в свои сторонники. Принцип иерархии заключается в иммунности теоретического каркаса соответствующей науки в отношении возможного опровергающего опыта. Математика и логика практически не подвержены ревизии опытом, а, скажем, находящаяся внизу иерархии психология подвержена частым ревизиям. Рорти объявляет Куайна прагматистом, которому близки цели Куна, но нигде не указывает противоречия между ними, когда один созидает иерархию, а другой ее разрушает.
Аналитическая философия стремится подражать естественным наукам в строгой аргументации, регламентируемой логикой. В этом смысле наука является идеалом для аналитической философии. По мысли Рорти, Кун размыл различие между строгой аргументацией и риторикой в естественных науках, введя понятие парадигмы, что значило подрыв идеала. Таким образом, Кун сделал вопрос о научном статусе философии, поставленный Кантом и в значительной степени поддержанный Расселом, устаревшим. Рассел провозгласил логику сущностью философии, фактически инициировав саму аналитическую философию. Но в ходе развития этой программы оказалось, что понятие «научной ясности и строгости» постоянно подвергается изменениям. Рорти посчитал эту тенденцию самокритикой аналитической философии, хотя сами аналитические философы считают это просто очередным этапом в понимании природы языка.
Изменения шли в обе стороны: с одной стороны, логика все больше формализовывалась и математизировалась, а с другой - шла на уступки естественному языку в учете всего его многообразия. Рорти мог бы сам оценить характер подобных изменений. Так, в 1981 г. им была опубликована не совсем «профильная» для него статья «Есть ли какие-либо проблемы с дискурсом о фикциях?» [13. P. 110-138], где он в числе прочих обсуждает онтологический статус несуществующих объектов А. Майнонга. Практически опровергнутая Расселом с его теорией дескрипций концепция Майнонга нашла в последнюю треть ХХ в. крайне интересные экспликации средствами модальной логики [14]. Вряд ли Рорти следил за этими вещами, а если бы следил, то вряд ли бы назвал это самокритикой аналитической философии. Что касается уступок в пользу риторики и обыденного языка, то тут Рорти был отчасти прав, поскольку оксфордская школа обыденного языка была ретроградным движением, и Рорти, как некоторого рода летописец его со своей антологией «Лингвистический поворот» [15], верно отметил, что это может быть расценено как самокритика. Таким образом, учитывая, что сам Рорти признал закат лингвистической философии, опыт с «самокритикой» аналитической философии вряд ли может считаться успешным.
Второе противоречие состоит в неправильном толковании Рорти идей Куна, который исходил из истории физики и неохотно говорил о философии. Кун разрабатывал понятие истории науки как истории «дисциплинарной матрицы», или парадигмы. После чтения Куна Рорти понял, что аналитическая философия лишь один из способов делать философию, а не открытие того, как наставить философию на научный путь. Рорти поссорился с коллегами, потому что те считали работы Куна лишь дополнением к программе
Рассела - Карнапа. Они не считали, что эти работы имеют какие-то метафилософские следствия, в то время как Рорти сделал из работ Куна далеко идущие выводы, зачислив его в свои сторонники.
Науку Рорти понимал в буквальном прагматическом духе как способ предсказания. И поскольку философия ничего не предсказывает, Рорти отказывает философии в научности, хотя в то же время не отказывает в применимости понятия дисциплинарной матрицы к философии. Смена дисциплинарных матриц по ходу истории философии, с точки зрения Рорти, дело обычное. Аналитическая философия, согласно этому взгляду, является «тестированием новой модели» философского исследования, предложенной Расселом и Карнапом. Континентальная философия, скажем, в лице Гегеля или Хайдеггера - это другая модель философского разговора. Предпочтение модели никак не зависит от ее «научного» статуса, поскольку строгость и ясность, приписываемые аналитической философии, есть апелляция к науке, которая не обладает ничем, кроме успеха в предсказании, что неприменимо к философии.
Но более серьезным противоречием в позиции Рорти оказалось то, что он стал невольным защитником философии науки, скорее аналитического толка. Хотя слово «невольным» на самом деле тут не очень уместно, поскольку, с нашей точки зрения, именно с этого момента, как уже говорилось выше, неявные симпатии Рорти к этой философии начали давать о себе знать.
Характерным признаком науки является консенсус среди «информированных исследователей». Но поскольку философия в общем не может похвастаться такого рода поведением ее практиционеров, это еще один повод отказать философии в научности. Но дело обстоит сложнее с аналитической философией, которая претендует на большую степень консенсуса среди своих представителей, чем это принято в традиционной философии. Эти претензии Рорти считает безосновательными, поскольку они основаны на старом представлении о структуре культуры: «Чтение Куна убедило меня и многих других, что взамен отражения культуры в эпистемолого-онтологической иерархии, верх которой логический, объективный и научный, а низ - риторический, субъективный и ненаучный, нам следует отражать культуру на социологический спектр, от хаотического левого, где критерии постоянно меняются, до аккуратного правого, где они, по крайней мере, на момент фиксируются... Рассуждая в терминах такой структуры, возможно считать, что дисциплина движется влево в революционный период и вправо в устойчивые скучные периоды - периоды, которые Кун назвал «нормальной наукой» [11. P. 180].
Пользуясь таким преставлением, Рорти обосновывает разделение на аналитическую и континентальную традиции. В сопоставлении физики и философии он рисует довольно интересную, хотя и достаточно общую картину: замечает, что в XV в. обе дисциплины - аристотелевская физика и схоластическая философия - занимали крайне правое положение. В XVII в. они сдвинулись влево, когда родились ньютоновская наука и философия Нового времени. В XX в. физика ушла вправо, а философия «отчаянно пыталась сделать то же самое. Именно тогда и произошел раскол на две традиции, каждая из которых претендовала на свой внутренний критерий профессионального успеха, состоявшего для аналитической философии в приближении к науке.
Но на самом деле, с точки зрения Рорти, философия мало преуспела в этом, и успех в ней остается ближе к успеху в остальных гуманитарных науках. Такое приспособление Рорти концепции Куна к объяснению ситуации с научностью в аналитической философии позволяет представителям континентальной философии не заботиться о своей «научности», поскольку они претендуют на свои собственные парадигмы. Этот процесс атомизации парадигм в гуманитарных дисциплинах описан у С. Фуллера в его книге о Куне [16].
Но противопоставляя Куна аналитическим философам, Рорти невольно защищает их, поскольку подменяет проблему научности философии вопросом о соотношении науки и философии науки аналитического толка. Это происходит потому, что, с его точки зрения, концепции Куна противостоят два типа исследователей: во-первых, это аналитические философы-реалисты, отвергающие «релятивизм» (в качестве примера можно указать Дж. Серла [17]), и, во-вторых, ученые в области естественных наук, которые видят себя «на вершине эпистемико-онтологической иерархии и не собираются покидать ее». Рорти критикует обоих, но критика последних фактически ведется в пользу философов науки, которые не отождествляют себя с учеными в области естественных наук. Рорти ошибочно полагает, что стремление уподобить методы философии естественно-научным методам означает такое отождествление. На самом деле, философы науки аналитического толка отстаивают свою автономию от естественных наук, поскольку ученые-естественники полагают, что они все знают о философии просто благодаря тому, что они просто ученые, и не вступают в дебаты, которые ведутся философами науки. Именно эту позицию ученых-естественников критикует Рорти, фактически оправдывая тех самых аналитических философов, которых он хотел бы критиковать. Эта противоречивая позиция Рорти может быть объяснима тем, что он борется «на два фронта» - защищая философию как автономную область исследований вообще и защищая в этой философии тех, кто не хочет ассоциировать себя с наукой. Но ясно, что аргументация в пользу первой позиции может по своей значимости перевесить аргументацию в пользу второй, поскольку противопоставление науки и философии является более важным вопросом, чем противопоставление направлений внутри философии.
В качестве примера ученого, который не считает философию достойной внимания, Рорти выбрал Стивена Вайнберга, лауреата Нобелевской премии, который считает, что «утверждения о законах физики находятся в однооднозначном отношении с аспектами объективной реальности... [и что] объективная природа научного знания отрицается. влиятельными философами Ричардом Рорти и Томасом Куном, но она принимается как само собой разумеющееся большей частью ученых-естественников» [11. P. 183].
Рорти обвиняет Вайнберга в напускании тумана: «Он [Вайнберг] разбрасывается терминами (например, «объективная реальность», «одно-однозначное соответствие»), которые являются предметом бесконечных философских размышлений и споров, как будто простой читатель превосходно знает, что они означают и могут позволить себе игнорировать утонченность людей, которые провели свою жизнь в размышлениях над смыслом этих понятий. Я сомневаюсь, что Вайнберг имеет какое-то более ясное представление о «кумулятивности» [критикуемой Куном], чем об «одно-однозначном соответствии». Но его намерения ясны: держать естественные науки наверху культурной стадной иерархии» [11. P. 183-184].
Вайнберг, как и многие другие ученые, просто не понимают характера поднимаемых философами вопросов. Вступать в спор с Куном или Рорти - значит размышлять над этими вопросами. Если они хотят устранить эпистемолого-онтологическую иерархию, то надо говорить именно об этом, а не просто быть физиком.
Такая резкая реакция, направленная против некомпетентных мнений ученых-естественников о философских проблемах, не вызвала поддержки самого Куна: «Кун был смущен моей защитой его» [Ibid. P. 187]. Кун, видимо, считал, что его разногласия с физиками - это внутренний вопрос, куда не должны вмешиваться такие философы, как Рорти. Здесь Рорти делает чрезвычайно важное признание, что имеется в виду «такой философ, как он (разве что маргинально-аналитического вида - со многими литературными интересами, с любовью к метафорам и с другими симптомами интеллектуальной бессмыслицы)» [Ibid. P. 187-188].
Рорти объясняет смущение Куна тем, что грандиозность современной науки настолько довлела над Куном, что предпринятые им попытки отказаться от платонистской иерархии были связаны с «реверансами» в адрес естественных наук. Естественно, что любой философ науки делает подобные реверансы, и тогда его отход от платонистской иерархии чреват непоследовательностью. Вопрос, который стоит тогда перед аналитическим философом, заключается в том, готов ли он пожертвовать этой непоследовательностью или даже противоречивостью в пользу практически абсурдной последовательной позиции отрицания важности науки. Мало кто на это идет, и в этом отношении Рорти, называя себя маргинальным аналитическим философом, все-таки делает реверанс в сторону естественных наук. В противном случае зачем бы он признавался в маргинальности подобного рода.
Эпистемолого-онтологическая иерархия была четко выражена у Куайна с его градацией наук с точки зрения их иммунности от новых аномалий. Хотя идея этой иммунности была оформлена как тезис Дюгема - Куайна, она откровенно носит прагматистские одежды, поскольку явно выходит за пределы холизма Куайна. В определенном отношении и Кун исповедует эту эпистемико-онтологическую иерархию, отдав предпочтение в своей картине стоящей наверху иерархии физике. Но в целом, разрушая идею рациональности в обосновании науки, Кун объективно отвергает эту иерархию. Это просто конфликтная ситуация, которая не поддается простому решению. В условиях этого противоречия Рорти идет на компромисс, руководствуясь желанием заполучить себе в союзники как прагматиста Куайна, так и релятивиста Куна. Но в случае Куайна его прагматизм не гарантирует того, что аналитическая составляющая его философии является менее важной. Наличие подобного рода нестыковок говорит о том, что Рорти на данном этапе своей эволюции не имеет четкой позиции в отношении научной составляющей аналитической философии. В частности, Рорти несколько преувеличил свою близость к Куну, проигнорировав разрыв между гуманитарным и естественно-научным знанием, который был чужд Куну.