НЕОПРАГМАТИСТСКАЯ РИТОРИКА Р. РОРТИ В ПРЕДСТАВЛЕНИИ РЕЛЯТИВИЗМА Т. КУНА
О.И. Целищева
В статье рассматривается неопрагматистская позиция Рорти в отношении релятивистской истории науки, представленной Куном в концепции структуры научных революций. Перенос основных ингредиентов куновской методологии науки на философию обусловил новую риторику для прагматистской версии релятивизма. Такая риторика иллюстрирует основное противоречие в философии Рорти: стремление к объединению совершенно разных фигур в скроенную им концепцию «реактивной» несистематической анормальной философии как альтернативы аналитической философии.
Ключевые слова: неопрагматизм, риторика, Рорти, Кун, эпистемолого-онтологическая иерархия, релятивизм, естественные науки, гуманитарное знание.
Oksana I. Tselishcheva, Institute of Philosophy and Law of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences (Novosibirsk, Russian Federation).
RORTY'S NEO-PRAGMATIST RHETORIC IN VIEWING KUHN'S RELATIVISM
Keywords: neopragmatism; rhetoric, Rorty, Kuhn; epistemological ontological hierarchy; relativism; natural sciences, humanitarian knowledge.
The article deals with Rorty's non-pragmatist position in relation to the relativistic history of science represented by Kuhn in the concept of the structure of scientific revolutions. The transfer of the basic ingredients of Kuhn's methodology of science to philosophy required Rorty to introduce a new rhetoric for the pragmatic version of relativism. Central to this rhetoric is the conception of the fallacy of the epistemic-ontological hierarchy inherent in Kuhn's concept. In this hierarchy, the natural sciences occupy a higher position in knowledge than humanitarian studies of the nature of society and man. The neo-pragmatist rhetoric introduced by Rorty has two goals: on the one hand, to discredit the epis- temic-ontological hierarchy by presenting his vision of the development of the natural sciences in the spirit of extreme relativism; on the other hand, to get close to Kuhn's relativism as a paradigm shift. It is shown, firstly, that Kuhn did not accept the identification of his concept with Rorty's relativism, and secondly, that Rorty's non-pragmatist philosophy requires its autonomy from the natural sciences, which reinforces the contradictions between Rorty and Kuhn. In trying to overcome these contradictions, Rorty calls himself a philosopher of “the only marginally `analytical' kind - the kind with a lot of literary interests, a fondness for metaphor, and other symptoms of intellectual squishiness.” This rhetoric illustrates the basic contradiction in Rorty's philosophy: the desire to unite completely different figures into the concept of “reactive” non-systematic abnormal philosophy as an alternative to the analytic philosophy he tailored.
Хотя «Философия и зеркало природы» Р. Рорти [1] считается манифестом неопрагматизма, имя Т. Куна упоминается в ней не реже, чем Т. Дьюи. Вслед за историей и методологией науки, ставшей жертвой экспансии релятивизма, которую связывают в первую очередь с именами Куна, Лакатоса, Фейерабенда, настала очередь философии. И основную роль в этом сыграла неопрагматистская риторика Рорти.
Рорти постоянно ссылается на Куна в своих многочисленных статьях, но существует и своего рода «водораздел» в этих обращениях к философии Куна, связанный с отношением Рорти к аналитической философии. На этапе написания «Философии и зеркала природы» Рорти адаптирует философию Куна к своей концепции «другой» (в сопоставлении с аналитической) философии. Здесь Рорти формирует свой имидж релятивиста, критикуя ценности аналитической философии, которую та унаследовала от канона, названного Рорти каноном Платона - Декарта - Канта. Непосредственно вслед за этим, в сборнике «Следствия прагматизма», особенно в статье «Философия в Америке сегодня», он обрушивается на аналитических философов с резкой критикой, достигая рубежа, с которого Рорти считается архиврагом аналитической философии. Между тем в весьма интересной работе «Томас Кун, скалы и законы физики», опубликованной в 1997 г., Рорти назвал себя маргинальным аналитическим философом, что осталось практически незамеченным исследователями творчества Рорти.
Релятивизм как философская доктрина по части своей известности вышел далеко за пределы узкопрофессиональных кругов. Красочное описание этого события 1910-х гг. дал Я. Хакинг: «Журнал Nature опубликовал статью с портретами четырех негодяев: Поппера, Куна, Лакатоса и Фейерабенда. Статья возлагала вину за решение миссис Тэтчер упразднить в Англии фундаментальную науку (и публичное молчаливое согласие с этим безобразием) на ужасную философию науки, пропагандируемую этими четырьмя злодеями. Поппер пропагандировал опровержение, Кун говорил о необходимости научных революций, Лакатос учил, что наука погрязла в море аномалий, а Фейерабенд проповедовал анархию, и все эти взгляды были плохи для масс, которые должны были, как утверждает статья из Nature, восхищаться наукой и отказаться от критического мышления» [2. С. 206].
Наибольшую известность в этой четверке занимал Томас Кун. Его книга «Структура научных революций» [3] долгое время была среди наиболее читаемых в университетах США и Западной Европы, а также России. Интересным побочным обстоятельством историцистской концепции развития физики Куна оказался ее перенос в область гуманитарных дисциплин. Присущая им бездоказательность дискурса была реабилитирована апелляцией к несоизмеримости парадигм, избавлявшей подобный дискурс от любой критики, как внутренней, так и внешней.
Понятно, что Кун яростно сопротивлялся такой интерпретации своих идей, полагая ее в корне неверной. Однако так же он относился и к другим интерпретациям, поначалу критикуя их, а впоследствии практически храня молчание. Но его уязвили не столько интерпретации со стороны гуманитариев, особенно философов, сколько критика профессиональных физиков. Поскольку научные революции, анализируемые Куном, относились к истории физики, многие критики после скрупулезного анализа указывали на уязвимые места в аргументации Куна, говоря об искажении истории физики или неверной ее интерпретации. Критика, с другой стороны, касалась того, что, говоря о научных революциях, Кун на самом деле имел в виду революции только на примере истории физики, и неясно, в какой степени его концепцию научных революций можно распространить на другие области науки. М. Фуко в этой связи говорит о «зрелых» и «незрелых» науках, делая акцент на том, почему парадигмальные сдвиги в науке могут относиться только к «зрелым» наукам [4. P. 54-60].
В атмосфере этих противоречивых интерпретаций очень популярных идей Куна Р. Рорти сделал удивительный шаг, перенеся концепции Куна на философию, с первого взгляда самую отдаленную и неподходящую для применения куновских идей. Однако Рорти пошел дальше Куна, Лакатоса и Фейерабенда, которые были релятивистами в отношении научных истин; Рорти стал релятивистом в отношении самого понятия истины и объективности.
Коль скоро Кун стал реперной точкой в философии (или истории) науки, Рорти, впечатленный его «освободительной» миссией, должен был выбирать уже свой путь, ориентируясь на то, куда идти после Куна. И действительно, в подготовительных материалах к симпозиуму в Принстоне 1916 г. Рорти говорит о четырех путях такого рода [5. P. 72].
Первый состоит в возвращении к тем идеям, которые предшествовали в определенном смысле идеям Куна, а именно идеям Куайна и Витгенштейна, а также к прагматистам и идеалистам до Куна. Очевидно, Рорти имеет в виду критику аналитической программы Куайном в «Двух догмах эмпиризма» [6.
С. 45-80], да и всю холистическую доктрину, включая тезис Дюгема - Куайна о недоопределенности теории экспериментальными данными. Что касается Витгенштейна, то трудно сказать, что именно имел в виду Рорти, если только не уподобить языковые игры парадигмам Куна. Во всяком случае, историцизм Куна был чужд Витгенштейну. Прагматисты и идеалисты много чего могли сказать по поводу истории мысли, но вряд ли это было бы хоть как-то созвучно Куну, да и такое ретроградное осмысление идей Куна вряд ли могло рассчитывать на плодотворность. Скорее всего, этот путь мыслился Рорти исходя из симметрии по отношению к остальным трем.
Второй путь состоял в обращении к тем философам, которые, по выражению Рорти, хотят «перекунить» Куна, людям типа Фейерабенда [7], Макинтайра [8], Тулмина [9].
Перечисленные выше философы действительно пошли дальше Куна, распространив его историцизм на этику, рациональность, культуру. Известно, что сам Кун активно возражал против ассоциирования своей философии с методологическим анархизмом Фейерабенда, хотя именно у последнего несоизмеримость парадигм получила наиболее четкое выражение. Разрушение единых стандартов этики Макинтайром представило гораздо более убедительные примеры несоизмеримости представлений о добродетели, чем мало кому известные примеры из истории физики. Итогом всего этого движения явилась атака на саму идею рационального дискурса, которую многие философы стали считать провалившимся проектом Просвещения.
Третий путь, по Рорти, состоял в обращении к критикам философии Куна, отличавшимся технической сноровкой в области математической логики и вовсе не уверенных в том, что времена рационального дискурса ушли в прошлое. К ним относятся, например, Х. Патнэм и У. Куайн, в чьих взглядах существенную роль играют прагматистские мотивы, но у которых отсутствует интерес к историцизму.
Четвертый путь состоял в обращении к тем людям, которые полагали позитивизм и прагматизм наивными, лишенными подлинной философской культуры, понимаемой, например, как герменевтическая интерпретация культуры Ю. Хабермаса или доклассический способ понимания М. Фуко природы как чтения текста. Эти взгляды ассоциировались как традиция, восходящая к Г егелю и находящая завершение у Хайдеггера.
Сам Рорти, пребывая на распутье, отверг второй путь, апеллируя уже не к критике эпохи Просвещения, а к более глобальной традиции в философии, а именно линии «Платон - Декарт - Кант». Все остальные пути реакции на философию Куна оставляют следы в более поздней философии Рорти. Однако это были лишь следы, а основная направленность мысли Рорти зрела в сторону буквального истолкования взглядов Куна через перенос его базисных концепций на философию. Как это можно было сделать? Есть три точки соприкосновения с Куном, которые намечает Рорти в качестве отправного момента своего довольно неожиданного предприятия.
Рорти следует идее исторических периодов в развитии философии, пытаясь ассоциировать переход от одного к другому сдвигом парадигм в философии. Радикальным шагом в этом направлении является убеждение Рорти, что в истории философии нет какого-либо набора проблем, которыми занимаются философы на протяжении всей истории. Внешне сходные вопросы в разные эпохи на самом деле оказываются совсем не одинаковыми. Так, Рорти говорит о сдвиге от парадигмы Декарта - Лейбница к философии XIX в. Он убежден в том, что некоторые ветви философии решительно отличны от предыдущих. Среди мыслителей, которые порывают с прошлым, Рорти называет Витгенштейна, Дьюи, Хайдеггера. Характеристикой разрыва являются историцизм и антифундаментализм. Убедительность такого рода прощания с прошлым зависит от выбора примеров. Эта проблема стояла еще перед Куном, которого упрекали в специально подобранных примерах, т.е. в подгонке под свою концепцию. Примеры, приводимые Рорти, еще менее убедительны, чем у Куна, который говорит об отсутствии критерия выбора «правильной» теории среди равноправных альтернатив.
Для того чтобы Рорти смог опереться на Куна, ему нужно было придерживаться определенных представлений о научных теориях, а не просто о философском дискурсе. Поэтому Рорти обращается к идее недоопределенности теоретических и концептуальных каркасов, претендующих на описание реальности. Коль скоро нет способа выделить, согласно Куну, среди альтернативных каркасов «правильный» или «объективный», не существует контакта с реальностью, помимо совокупности теорий, противоречащих друг другу. Эта отчужденность теоретических каркасов усиливается концепцией теоретической нагруженности терминов, согласно которой нет резкой границы между теорией и наблюдением. Таким образом, из-под понятия реальности выбивается опора в виде наблюдений, поскольку значение утверждений в рамках каркасов и самих наблюдений изменяется при появлении новой теории. Это подрывает фундаменталистскую программу обоснования знания Канта. Такой комплекс релятивистских идей является второй точкой соприкосновения Рорти и Куна. Рорти полагает, что наибольший вклад здесь внесли П. Фейерабенд и У. Селларс [10], первый - своей концепцией несоизмеримости значений теорий, а второй - критикой понятия данности эмпирических свидетельств.
На этом пути Рорти предлагает несколько способов противопоставления в виде дихотомий. Рорти противопоставляет нелюбимую им эпистемологию, которая ищет согласия описания с данными реальности, герменевтике, где важна интерпретация («разговор», в терминологии Рорти), не требующая вердикта в отношении выбора лучшей теории. Далее, эпистемология в кунов- ской номенклатуре становится обычным периодом в развитии философии, а герменевтика - революционным. Эпистемологический застой сменяется герменевтическим ростом и развитием, что выходит за пределы идеала обоснования знания Просвещения.
Но герменевтика не является спасением в революционный период, поскольку некоторые революционеры продвигают новые парадигмы, ограничиваясь разрушением старых. И таким разрушителям нужно найти место в картине, которую рисует Рорти. К ним относятся, например, Дьюи и Хайдеггер, противостоящие позитивизму и тому, что становится аналитической философией. В этом случае Рорти прибегает к еще одной классификации, которая состоит в разделении философов на наставителей и систематиков. Рорти был обязан этими дихотомиями, конечно же, Куну. Если Кун полагал, что сумел утвердить мнение о неадекватности аналитической философии в качестве философии науки, то Рорти хочет утвердить мнение, что аналитическая философия не может конкурировать с континентальной в качестве адекватного осмысления истории человеческого духа. Потому что проблемы философии, опять-таки в терминологии релятивистов, являются аномалиями. Именно разрешение аномалий является целью научных революций, и философская революция ничем не хуже научной.
Хотя Рорти следовал за Куном, тот не проявлял интереса к этой интерпретации своих взглядов. Больше того, «в своих интервью [Кун] постарался дистанцироваться от «релятивизма Рорти» и от сочинений различных других его поклонников, которые пытались вплести куновские доктрины в ткань философских направлений, которые Кун считал непривлекательными» [11. Р. 188].
Такая позиция Куна подтверждается и его личными взаимоотношениями с Рорти. Во второй половине 1970-х Кун был около двух лет профессором Института высших исследований в Принстоне, где вел семинар, который посещал Рорти, в то время профессор Принстонского университета. Несмотря на, казалось бы, благоприятные обстоятельства, которые должны были способствовать контактам этих двух мыслителей, оказалось, что неформальных (помимо семинара) встреч было только три. Н. Гросс говорит, отмечая этот факт, что это обычное дело для занятых профессоров в элитных университетах. Но это не совсем убедительное объяснение для столь редких контактов. Скорее всего, что Кун просто избегал такого рода встреч (не только с Рорти), будучи глубоко убежденным в искаженной ими интерпретации его результатов. Еще одним фактором в пользу этой гипотезы является правдоподобное предположение, что вряд ли Рорти отмалчивался на семинарах Куна, а также то, как Кун мог реагировать на странный для него перенос его концепции научных (именно, естественно-научных!) революций на область философии. Хотя нет прямых свидетельств о какой-либо полемике между Рорти и Куном в тот период, есть косвенные, которые хорошо переданы самим Рорти в его замечании, что, с точки зрения Куна, Рорти был большим «релятивистом», чем он, и где, с его точки зрения, Рорти сошел с рельсов [Ibidem].