В целом методологическая недостаточность экономического подхода права, равно как и коммуникативной теории видится в их направленности на элиминирование сути права как самостоятельного явления; в них отсутствуют положения, дающие возможность отыскать основание правовых явлений, которые можно было бы отличить от общих родовых признаков иных социальных фактов. На самом деле право обладает относительной автономностью среди других социально-гуманитарных явлений и представляет собой самоорганизующуюся систему (autopoietic system). В этой связи Г. Тойбнер отмечает принципиальное отличие права от экономических «правил игры»: « ...суть (ядро) различия состоит в том, что экономические институты ограничивают и стимулируют структуры, влияющие на расходы и доходы, исчисляемые экономическими агентами, тогда как правовые институты являются ансамблем юридически обязывающих норм, регламентирующих разрешение конфликтов» [42, c. 27].
Вышесказанное позволяет констатировать, что различные аспекты социально-гуманитарной действительности, представленные единым объектом, связаны друг с другом не линейно, между ними отсутствует каузально детерминированная связь. Характер связи предметной сферы с данным единым объектом допустимо определить как «эвристическое соответствие». Действительно, научная гипотеза не извлекается из социально-гуманитарной реальности, а, имея собственное измерение, формируется в предмете, «упорядочивая не явления, а знания» [30, c. 12], и поэтому может существовать лишь как рефлексия лица, проявляющего себя в сфере права.
В этой связи вновь обратимся к вопросу о правоотношениях, в природе которых социологический позитивизм видел основу права. Итак, «общепринятое» определение правоотношения - «общественное отношение, урегулированное нормами права», предполагает наличие в нем некоего содержания (видового признака), отличного от социального. Однако, по справедливому замечанию Н.Н. Тарасова, «право институционально - компонент всех социальных сфер и в этом смысле может претендовать на непосредственную принадлежность к общественно-исторической практике вообще» [29, c. 31]. Содержанием правоотношения принято считать права и обязанности сторон, но и они - правовые прерогативы и императивы - суть социальные явления. Данная очевидность позволяет утверждать, что в приведенном «общепринятом» определении правоотношения содержится логический круг. Следовательно, любые попытки каким-либо непротиворечивым образом увязать фактическое отношение с его юридическим содержанием в рамках понятия «правоотношение» нерезультативны. Категория правоотношения не объясняет, почему и как определенные социальные отношения связаны с нормами права, предлагая при разрешении этого вопроса обратиться к вере в разумность «законодателя», который способен определить, какая ситуация достойна признания и защиты, а какую следует проигнорировать.
Категория «правоотношение» не дает также ответа на вопрос о характере связи правовой нормы и собственно общественного отношения, заменяя объяснение феномена такой связи фигурой речи - «общественное отношение, урегулированное нормой права». Действительно, гипотеза правовой нормы может определять не только основание возникновения правоотношения, но и юридическое состояние (типизированные правовые свойства лиц), юридически значимые свойства объектов прав, а также фикции и презумпции как юридически обоснованные предположения о фактических обстоятельствах [34, c. 132], тогда как диспозиция правовой нормы закрепляет юридически значимое поведение лица, вступившего в правоотношение. Следовательно, правоотношение - это не единственная форма реализации правовой нормы. С другой стороны, далеко не всякое гражданское правоотношение предполагает наличие соответствующего нормативного предписания, определяющего в гипотезе основание возникновения прав и обязанностей сторон и их содержание. Отсутствие нормы права в понимании общеобязательного правила поведения в частном праве компенсируется соглашением сторон или обыкновениями, а отсутствие нормы законодательства - обычаями, применением аналогии закона или аналогии права.
Кроме того, при решении вопроса о соотношении сущего и должного именно правовое состояние, а не фактическое (вопреки утверждению социологического позитивизма) представляет ту самую социальную ценность (в широком смысле - благо), которую признает и охраняет правопорядок. В самом деле, оценка фактов (фактических состояний) осуществляется правопорядком лишь в связи с правовыми эффектами, связанными с данными фактами. Даже тогда, когда факт во имя социальной стабильности подлежит защите (например, определенные владельческие ситуации), правопорядок признает и охраняет его и соответствующую ему фактическую ситуацию, исходя из предположения о наступлении правовых последствий, связанных с этим фактом. Поэтому было бы ошибочным представить процесс развития права так, как будто бы ему предшествует некая фактическая данность, из которой выводится ее нормативное регулирование.
Из сказанного следует, что субъективные правовые ситуации не могут быть редуцированы к фактическому состоянию, напротив, факт и соответствующая ему фактическая ситуация подлежит оценке постольку, поскольку влечет определенные правовые последствия. Действительно, содержание субъективного права как юридически признанного господства лица в отношении легитимно присвоенного блага «нельзя усмотреть в возможности совершения фактических действий управомоченным по отношению к объекту права…, поскольку эти возможности юридически обеспечиваются абсолютным запретом препятствовать управомоченному осуществлять господство над объектом своего права и извлекать из него полезные свойства» [31, c. 245]. Поэтому неверным представляется определение конструкции права собственности через известную триаду правомочий, включающую оценку фактического состояния - владения. Собственник - обладатель права как меры свободы в отношении объекта, и этим он отличается от владельца, который всецело зависит от фактического обладания объектом своего интереса. С другой стороны, фактическое обладание вещью a non domino само по себе не превратит его в собственника. Добросовестное владение (факт), равно как и иные условия приобретения права собственности по давности, могут быть оценены лишь в рамках определенной конструкции, соответствующей приобретению права собственности по давности владения. Отмеченное позволяет сделать вывод, что категория «правоотношение» не разрешает логического противоречия между должным - нормативным и сущим - фактическим (натуралистическая ошибка, отмеченная Д. Юмом), а следовательно, не может рассматриваться в качестве достаточного основания правовых явлений и соответствующих им теоретических конструкций.
Примем во внимание и то, что «правоотношение» - понятие многозначное. В некоторых случаях субъективное право и обязанность отождествляют с правовой формой гражданского правоотношения [14, c. 97], в других - само правоотношение рассматривается как юридическая форма имущественных отношений [12, c. 37-42]. Очевидно, что в первом случае ужe в самом определении правоотношения содержится логический круг - правовая форма правоотношения ничего нового не сообщает о самом правоотношении. Второе определение явно навеяно историческим материализмом, экономический детерминизм которого не выдерживает критики хотя бы потому, что само субъективное право по общему правилу рассматривается как благо находящееся в обороте, а имущество - как совокупность прав и обязанностей.
Таким образом, приходим к выводу, что фактические и юридические отношения представляют собой разнородные категории; объединение элементов их составляющих в единое логически непротиворечивое целое просто-напросто невозможно. Даже признав достойной внимания попытку свести описание правовых явлений к каузальным причинно-следственным связям, следует согласиться, что право оказывает на экономические отношения не меньшее воздействие, чем последние - на правовые явления. Однако в действительности факт и право не находятся в причинно-следственной связи, аналогичной той, которая свойственна явлениям природы и которая может быть описана через ее законы (фюзис). «Основание и результат, - как справедливо заметил М. Хайдеггер, - не то же самое, что причина и следствие» [32, c. 51]. Основание не призвано оказывать воздействие на мир фактов, но наоборот, оценка фактических действий происходит с точки зрения правовых эффектов. Так, исполнение по обязательству о передаче вещи (фактическое действие) сообщит правовой эффект (прекращение обязательства надлежащим исполнением), поскольку существует соответствующая правовая ситуация.
Допустимо предположение, что правоотношение как правовое явление может быть описано посредством определения функции, которую оно выполняет. В специальной литературе распространенной является точка зрения о том, что правоотношение есть метод (средство) правового регулирования [28, c. 83] или шире - средство регулирования социального взаимодействия [39, c. 6-179]. Такое понимание функции правоотношения представляется неверными хотя бы потому, что нормы права определяют права и обязанности непосредственно, необходимости в каком-либо «посреднике» между нормой права и поведением субъекта нет [25, c. 153; 13, c. 209]. Правоотношение
не может устанавливать права и обязанности, последние суть содержание рассматриваемой юридической формы. Из сказанного вытекает, что, правоотношение нормативной функции не выполняет; его функция - максимум дескриптивная. Отсюда - другая точка зрения на функцию правоотношения, суть которой заключается в том, что рассматриваемая категория служит средством конкретизации норм объективного права. Развивая эту мысль, можно прийти к выводу, что правоотношение есть научная абстракция, удобная для постижения права гносеологическая категория юридической науки [13, c. 210]. В правоотношении как категории познания права в идеальном виде выражены те или иные формы взаимосвязи между субъективными правами и обязанностями. В таком идеализированном понимании правоотношение мыслится как некая теоретическая конструкция, позволяющая описать все внутренние структурные элементы (субъекты, объект, содержание). Этой же конструкцией традиционно пытаются исчерпать все возможные юридические формы предмета правового регулирования [22, c. 353].
Действительно, с гносеологической точки зрения отношение предполагает первичность различия, в свою очередь, правовая связь отражает онтологически первичное единство. Следовательно, наличная правовая связь, устанавливаемая между субъектами права - одна из возможных «правовых ситуаций» - может быть описана посредством категории «правоотношение», отражающей как модель тот или иной тип субъективного права и соответствующей ему юридической обязанности. Встречающееся терминологическое совпадение понятий правоотношения как категории познания права и наличной правовой связи не должно (хотя, увы, часто бывает наоборот) вводить в заблуждение юристов по поводу тождественности рассматриваемых категорий. Признание противного приводит к недопустимому смешению приема (способа) познания правового явления и объекта познания - правовой ситуации. В свою очередь, правоотношение как наличная правовая связь - одна из многих известных праву юридических форм, содержанием которой выступают права и обязанности, обладающие соответствующими догматическими характеристиками.
Итак, с догматической точки зрения все лица, а не только конкретно-обязанные, должны воздерживаться от посягательства на субъективное право управомоченного лица, причем независимо от характера правовой связи, в рамках которых оно установлено. Представление же об относительном субъективном праве, которое может быть предъявлено обязанному лицу - должнику и только лишь в связи с его (а не других лиц) поведением, формируется в результате отожествления обязательственной правовой ситуации с ее содержанием - субъективным правом, которое изначально мыслится как личное право кредитора требовать от должника предусмотренного соглашением сторон и законом поведения.
Позднее, ввиду установившегося принципа специализации вещных и обязательственных прав, право требования в обязательственном правоотношении противопоставляется вещному праву, понимаемому как абсолютное право на вещь. Соответственно, обязательственное право как относительное, согласно принципу res inter alios acta, могло быть предъявлено лишь определенному лицу, а вещное как абсолютное - всем другим лицам. Концепция абсолютного права выводится из «абсолютного характера виндикационного иска, проистекавшего из особенностей римского гражданского процесса» [33, c. 226].
Обратим также внимание на то, что история развития обязательственного права демонстрирует непреклонное возрастание значения имущественной составляющей права требования. Отмечая указанную тенденцию, Е. Годэмэ пишет: «Все более и более на обязательство смотрят, как на ценность, как на основание взыскания с имущества, а характер обязательства, как связи между лицами, не исчезая вовсе, теряет все более и более свое значение и действие» [11, c. 21]. Отсюда - представление о праве требования как объекте гражданского оборота, право, в отношении которого, по своей природе абсолютно. В этой связи возникает вопрос о содержании права требования до момента его нарушения. Для определения существа этого права основоположник современного учения о субъективном праве П. Эртманн, наряду с «внешним действием субъективного права», выделяет его так называемое «внутреннее действие». По мысли немецкого ученого различие между внутренним и внешним действием права следует в равной мере проводить применительно ко всем видам прав, включая обязательственное право требования [41, c. 217].
Итак, внутреннее действие субъективного права требования - относительно. Содержанием субъективного права в контексте внутреннего его действия служит дозволение - «относительное право на исполнение» [41, c. 230]. В этой связи допустимо предположение, что относительное субъективное право обладает регулятивным действием лишь в случае его реализации в определенной правовой связи. При этом право требования (до момента его нарушения) нельзя рассматривать как «рефлекс, отражение императива, приобретающее самостоятельное значение лишь в связи с возможностью предъявить иск к должнику» [31, c. 247]; оно не может быть сведено к эвентуальному праву на иск. Данное утверждение обусловлено тем, что право требования не только создает запрет другим лицам препятствовать в его осуществлении управомоченному лицу, но и обязывает «определенное лицо совершать в пользу управомоченного определенное действие или воздержаться от его совершения», а также «закрепляет за самим управомоченным прерогативы определенного поведения», принадлежащие исключительно управомоченному [31, c. 251]. Напротив, внешнее действие всякого субъективного права - абсолютное. Всякое субъективное право рассматривается как исключительная принадлежность управомоченного лица. Именно эта «исключительная принадлежность» субъективного права определенному субъекту и создает внешнюю сторону субъективного права [31, c. 249]. В этой связи В.К. Райхер отмечал, что «… обязательственное право, как и вещное, может быть нарушено любым третьим лицом (а не только должником), а в соответствии с этим защищается и против нарушений со стороны третьих лиц» [27, c. 183-184].