Соответственно, на третьем шаге мы выдвигаем гипотезу о том, что каждый человек в силу своей природы, по-видимому, обладает некоторым реляционным модальным свойством, а именно «быть тем, кого нельзя живьем варить в кипятке». В свете такой гипотезы нам следует отказаться от того, чтобы приписывать высказыванию (1) логическую форму вида:
(2) -РЗх(Человек(х) & Варится(х)),
где Р -- деонтический модальный оператор «Допустимо, что».
Наш тезис в данном случае состоит в том, что для высказывания (1) значительно более перспективным решением является избрать логическую форму вида (3):
(3) Ух(Человек(х) ^ -РВарится(х))
В отличие от формулы (2) в формуле (3) мы имеем дело с модальностью de re, и, соответственно, формула (3) сообщает о том, что все индивиды, принадлежащие объему предиката Человек(х), обладают определенным общим свойством. В свою очередь, выражение ^Варится^) в данном случае как раз и характеризует то особое реляционное модальное свойство «быть тем, кого нельзя варить», присущее всем людям, гипотезу о котором мы выдвинули на третьем шаге.
Одним из прямых позитивных последствий предложенной логической формы является значительно более ясная эпистемология подобного рода фактов. В самом деле, если речь идет о модальности de re, т. е. о модальных свойствах самих объектов, то и познание таких свойств может быть результатом исследования самих объектов. В таком случае источником их познания может быть восприятие: факт того, что некоторый объект (например, человек) обладает неким модальным реляционным свойством, можно видеть [13]. Таким образом, понятие реляционного модального свойства открывает дорогу как эпистемологическому натурализму, так и метафизическому натурализму.
Эпистемология моральных фактов
Проиллюстрируем сказанное рядом наглядных примеров.
Рассмотрим следующие высказывания:
(4.1) Я видел вчера Василия.
(4.2) Я видел вчера, что Василий был пьян.
(4.3) Я вижу, что Вы можете сдать этот экзамен на «отлично».
(4.4) Я вижу, что Вам следует быть осторожнее за рулем.
(4.5) Я вижу, что мне нельзя Вам доверять.
(4.6) Я вижу, что в этой ситуации мне следует Вам помочь.
Ясно, что в первом случае речь идет о восприятии объекта, индивида. Во втором -- о восприятии атомарного факта. В четырех же последних случаях речь идет о восприятии модальных фактов, а в последнем из них -- о восприятии морального факта. Сам язык показывает нам, что в основании генезиса моральных убеждений может лежать чувственное познание как результат физического взаимодействия познающего агента с объектами актуального мира.
Однако можно было бы предположить, что в данном случае мы имеем дело с омонимией, когда одним термином «видеть» мы обозначаем совершенно различ-ные по своей природе способы восприятия. Традиционно различие в этой природе увязывается с понятиями непосредственности и опосредованности: физические объекты мы видим непосредственно, в результате прямого физического контакта с ними, тогда как факты мы видим опосредованно, такое знание является выводным.
И все же более глубокий анализ показывает, что подобное разделение форм восприятия на непосредственные и опосредованные является лишь делением по степени, но не по природе, поскольку в любой форме чувственного познания не-явно также присутствуют элементы вывода [14].
Это ясно, например, из того обстоятельства, что склонность характеризовать чувственный опыт в качестве непосредственно данного у нас имеется потому, что нам кажется, что ему не нужно учиться, тогда как распознавание фактов (в том числе и моральных) требует всякий раз специфической подготовки или тренировки. Однако такое наше представление о врожденном характере механизмов чувственного познания неверно. Ощущать тоже надо учиться. Соответственно, как в чувственном восприятии объектов можно обнаружить неявные механизмы рациональных рассуждений, так и в опосредованном восприятии можно заметить присутствие значимой чувственной компоненты, что, собственно, и требуется нам для обоснования натурализма.
Вернемся теперь к нашему примеру с Иваном Грозным и его подручными. Сказанное выше означает, что причиной их действий было то, что они не видели, что людей нельзя живьем варить в кипятке. Они не видели, что все люди обладают таким реляционным модальным свойством. Как такое возможно?
Возможность подобного рода моральных заблуждений объясняется тем обстоятельством, что распознавание реляционных модальных свойств, присущих объектам, представляет собой, безусловно, более непростую задачу, нежели рас-познавание внутренних свойств объектов. Однако трудности подобного рода не отменяют самой возможности такого распознавания и не свидетельствуют против существования распознаваемого содержания.
Вновь поясним сказанное наглядной аналогией.
Очевидно, что увидеть, что объект является синим, проще, чем увидеть, что он является хрупким. При этом увидеть, что он является хрупким, может быть значительно проще, чем увидеть, что тот же объект является ценным. Вместе с тем следует подчеркнуть, что все три задачи при всех сопряженных с ними сложностях являются выполнимыми. При этом, что особенно важно, все они совместимы как с эпистемологическим, так и с метафизическим натурализмом.
Начнем с метафизического аспекта. В терминах нашего анализа и хрупкость, и ценность физических объектов могут быть охарактеризованы в качестве реляционных модальных свойств этих объектов. Так, хрупкость объекта может быть проинтерпретирована в качестве характеристики близости к актуальному миру иных возможных миров, в которых рассматриваемый объект разбит на части. При этом, что важно, хрупкость, несмо-тря на свой модальный статус, во-первых, остается свойством самого объекта, а вовторых, является последствием его внутренних физических свойств. В таком случае реляционное модальное свойство хрупкости физического объекта оказывается супервентным на его внутренних физических свойствах. Это означает, что объект не может утратить свою хрупкость при отсутствии изменений его внутренних физических свойств. Всякая точная физическая копия такого объекта будет обладать той же степенью хрупкости, что и исходный объект.
Аналогичным образом дело обстоит и с ценностью. Так, ценность объекта может быть проинтерпретирована в качестве характеристики близости к актуальному миру иных возможных миров, в которых рассматриваемый объект продан за ту или иную сумму денег. Чем более ценным является такой объект, тем менее вероятно, что его владелец продаст его за обозначенную цену, и тем дальше от актуального мира расположены те возможные миры, в которых владелец за данную сумму рассматриваемый объект все-таки продал. И вновь ценность, несмотря на свой модальный статус, во-первых, остается свойством самого объекта, а во-вторых, зависит от его внутренних физических свойств. Как следствие, реляционное модальное свойство ценности физического объекта оказывается супервентным на совокупности физических фактов . Это означает, что объект не может утратить свою ценность при отсутствии изменений в физическом мире. Всякая физическая копия актуального мира обладала бы точно таким же распределением ценности объектов, как и в актуальном мире.
Следующим аспектом нашей аналогии выступает реалистическая установка в отношении указанных реляционных модальных свойств: хрупкие объекты явля-ются хрупкими вне зависимости от мнений и знаний об этом со стороны кого бы то ни было. Реалистическая трактовка понятия ценности более спорна. Однако приемлемую интерпретацию в данном случае предложить все же можно. В таком случае мы исходим из того, что ценный объект не следовало бы продавать за низкую цену вне зависимости от компетентности его владельца, а значит, ценные объекты могут быть признаны ценными вне зависимости от чьих-либо мнений и знаний. Так, картину да Винчи, об авторстве которой никому не известно, все же не следовало бы обменивать на две шоколадные конфеты. Соответственно, такая картина является ценной независимо от знаний людей.
Наконец, третьим аспектом нашей натуралистической установки в отношении реляционных модальных свойств является эпистемологический натурализм, т. е. тезис о том, что в основе познания таких свойств всякий раз лежит физическое взаимодействие познающих агентов и соответствующих объектов. И это действительно так: никакого иного способа распознавания хрупкости или ценности тех или иных объектов, кроме как физического контакта с ними, у нас нет.
Таким образом, натуралистический реализм в отношении хрупкости и ценности как реляционных модальных свойств объектов возможен и непротиворечив.
Примечательно при этом, что результатом такого натуралистического позна-ния могут быть некоторые обобщения, такие как «все стеклянные вазы могут быть разбиты» или «ни одну картину, написанную итальянским художником XIV в., не рекомендуется продавать за сто долларов»:
(5) Ух(Стеклянная_ваза(х) ^ ОРазбита(х));
(6) Ух(Картина_ит_худ_Х^_века(х) ^ -^Продана_за_$100(х)),
где R -- это особый модальный оператор «рекомендуется».
Как видим, логическая форма этих высказываний может быть формализована сходным образом с тем, что мы видели в случае реляционного модального свойства «быть тем, кого нельзя варить в кипятке», предположительно присущего каждому человеку. Тем самым мы можем видеть, что каждая стеклянная ваза обладает свойством возможности быть разбитой, а каждая картина, написанная итальянским художником XIV в., обладает реляционным модальным свойством «быть тем, что не рекомендуется продавать за $100».
Основное препятствие: гильотина Юма
Широкое разнообразие имеющихся модальностей порождает не менее широкое разнообразие реляционных модальных свойств объектов. Соответственно, модальности, ассоциируемые с моральными характеристиками, в данном случае представляют собой лишь частный случай более общего явления. Однако данный подкласс реляционных модальных свойств, несомненно, обладает особой спец-ификой и своеобразной проблематикой. В частности, эта проблематика связана с так называемым нормативным и мотивирующим характером моральных фактов. Как было сказано выше, одним из основных затруднений для построения натура-листического подхода к метафизике моральных фактов оказывается логический разрыв между сущим и должным, традиционно называемый гильотиной Юма. Так, Л.В. Максимов характеризует гильотину Юма как «классический образец “аналитического озарения”, совершенно проигнорированный современниками этого события и до сих пор не получивший безусловного признания за пределами аналитической этики» [15, с. 13].
Соответственно, поставленная нами ранее задача заключается в том, чтобы показать, как возможна супервентность должного на сущем.
Предлагаемое решение, опирающееся на понятие реляционного модального свойства, исходит из того, что моральные свойства объектов могут быть рассмо-трены как особая разновидность деонтических модальных свойств, парадигмальным примером которых является такое свойство, как «быть объектом, запрещен-ным к продаже». Деонтические свойства, в свою очередь, по своей модальной природе полагаются нами сходными с алетическими модальными свойствами, такими как «быть физически возможным, реализуемым». И если обе эти посылки верны, то в таком случае супервентность должного на сущем оказывается не более проблематична, чем супервентность возможного на сущем. В свою очередь, концепция супервентности возможного на сущем представляет собой хорошо разработанный подход, известный как комбинаторная теория возможностей Д. Армстронга [16].
По своему духу эта теория восходит к некоторым положениям «Логико-философского трактата» Л. Витгенштейна. А именно: «2.012. В логике нет ничего случайного: если предмет может входить в атомарный факт, то возможность этого атомарного факта должна предрешаться уже в предмете»; «2.0123. Если я знаю объект, то я также знаю все возможности его вхождения в атомарные факты. (Каждая такая возможность должна заключаться в природе объекта.) Нельзя впоследствии найти новую возможность»; и «2.0124. Если даны все объекты, то этим самым даны также и все возможные атомарные факты».
Примечательно, что сам Витгенштейн не видел никакого сходства между алетическим аспектом бытия и деонтическим. Так, в полном согласии с духом эпистемологического натурализма, эмпирически познавая объекты, мы познаем их возможности. Однако никаких истин о должном мы, по Витгенштейну, из самих свойств объектов вывести не можем: «6.421. Ясно, что этика не может быть высказана. Этика трансцендентальна».
В случае алетического аспекта бытия действенным инструментом познания, по мнению Витгенштейна, оказывается сама логика. Однако это означает, что возможности, о которых говорит Витгенштейн, представляют собой лишь логические возможности. При этом хорошо известно, что логические возможности следует отличать от физических. А значит, в случае класса физических возможностей, более узкого по сравнению с классом логических возможностей, одной логики для познания соответствующих истин нам будет уже недостаточно. Соответственно, у нас появляются два пути: либо утверждать, что познание истин о физических возможностях для нас невозможно по той же причине, что и истин о должном, либо показать фундаментальное отличие в природе таких истин.