Тем интереснее, что эта страна занимает так много места в его размышлениях, особенно в 20-е гг. -- от юношеских «Персидских писем» 21-го года до «Размышлений о богатствах Испании» («Considerations sur les richesses de 1'Espagne») 1727 г., а также и в дальнейшем; т. е. Испания как тема появляется в размышлениях Монтескье начиная с самых ранних его печатных работ и проходит почти через все творчество. Источником знаний Монтескье об Испании Пьер Баррьер называет, помимо некоторых прочих, «герцога Бервика, его сына герцога де Лириа, кавалера Тарукка, Альберона, испанского полковника, чье имя осталось неизвестным, апокрифические сочинения об Испании, подписанные М. де Самегой (Zamega) [9, p. 299]. Как бы то ни было, связи культурно весьма «офранцуженной» Испании с Францией в эпоху, когда на испанском престоле пребывали Бурбоны, были очень многочисленны и многообразны -- от политических до сугубо бытовых, включая, разумеется, интеллектуальную сферу, искусство, литературу. Показательно, однако, что испанское искусство у Монтескье не упоминается практически никогда.
Аллюзии и замечания на испанскую тему рассеяны не только по «Персидским письмам» и «Духу законов» (1748), но и «Заметкам о путешествиях», «Мыслях», «Сборнике» и пр. В 1724-м Испания становится главным объектом внимания Монтескье в «Размышлении о финансовом положении Испании» («О главной причине падения Испании» в первоначальном варианте заглавия) или местом действия философской повести «История одного острова» (Histoire d'une Ile). Пьер Баррьер остроумно замечает, что именно испанский материал обычно служит Монтескье для примеров своекорыстия и бесчестия, когда философ размышляет о «Государе» Маккиавелли [9, р. 299].
Остро антииспанским духом отличается у Монтескье и «Трактат о долге» (Traite general des devoirs, 1725), где завоевание Америки конкистадорами показано как несовместимое ни с разумом, ни с человечностью. Сама испанская империя планетарного масштаба не может не привлекать историка и философа, наряду с империей римлян, как поучительнейший объект размышлений. Но и в сравнении с Римом, в глазах Монтескье породившим военную и гражданскую доблесть как опору управления, Римом, создавшим республику, -- Испания оставалась силой, основанной на принципе стремления к богатству. Для раннего Монтескье именно Испания воплощает хищнический, беспринципный и бесчеловечный дух, но это позиция, имевшая свою эволюцию. Если в знаменитом 78-м письме антииспанское настроение остается именно умонастроением, не более, порождая легкость тона и полушутливые заключения, например, о влиянии жаркого климата на искаженное восприятие мужчиной женских прелестей испанок, то в «Духе законов» (XXI, 18) проводится глубочайшее по мысли и абсолютно достоверное противопоставление богатства скверного и случайного, временного -- богатству истинному: богатству земли и солнца, которые прочны и всегда дают трудящемуся на них человеку по его потребности. Общеизвестный анализ Монтескье разрушительного воздействия на испанскую экономику серебра Конкисты, точный и научный, повторяемый третий век в школах на уроках истории, обращен здесь к Испании как в частному случаю общей закономерности.
Иначе говоря, Монтескье, конечно, участвует в создании «черной легенды»: это он первым в 1721 г. дал риторически яркую картину, в которой жаркий климат делает испанцев ленивыми, что влечет невежество и неспособность пользоваться собственными природными богатствами, в которой их женщины от природы же некрасивы, врожденная жестокость породила инквизиционные зверства, гордость испанцев необоснованна, их напыщенность смешна, их единственная хорошая книга -- «Дон Кихот», и потому именно, что осмеивает всех остальных, “qui a fait voir le ridicule de tous les autres” [24, p. 173]). Но Монтескье делает это как литератор-романист, автор «Персидских писем», чье возвышенное раздражение невыносимой медлительностью и грубостью истории, не поспевающей за его пылкими мечтами, которые впоследствии назовутся Просвещением, заставляет его быть грубо и ярко красноречивым; он фактически несправедлив к соседям-испанцам, но ведь у него как автора романа и нет обязательств быть фактически справедливым, достаточно искать правду. Он беспощаден к смехотворной соседской романской культуре, как беспощаден к собственной: парижским дамам и острословам, к французскому королю и французской истории. Перед нами не корыстное взращивание черного мифа о соседе, а едкое умонастроение гениального автора. В «Духе законов» же, через четверть века, тот же автор лишь обнаруживает и утверждает найденную им историческую истину. Думается, что создавать вторичную «черную легенду», на этот раз о несправедливом и жестоком испанофобе Монтескье, непродуктивно, тем более что в самой Испании истинные ценители его и читали, и почитали, и переводили.
Космополитичный XVIII в. есть, несомненно, и век всплеска переводов с языка на язык -- как факта, как теоретической проблемы, как новации в историко-литературном процессе. Интеллектуалам Испании, которых эта особенность европейской культурной истории затронула особенно глубоко, «переводомания», растущая в их стране с 40-х гг., виделась далеко не только в радужных красках. Хосе Варгас Понсе, один из самых блестящих испанских просветителей, морской офицер, сатирик, поэт, сказал в конце века, что испанцы стали нацией переводчиков: им приходится именно в переводах изучать «политику, философию, искусство, мораль, историю Европы и, к нашему вящему стыду, историю самой Испании» [29, p. 28].
Почти абсолютная культурная зависимость от Франции делала порой неразличимой самые границы перевода и оригинального текста, т. е. не все переводы признавали себя переводами, что не мешало им доминировать в библиотеках и достигнуть к концу века неправдоподобного количества и доминирующей пропорции: переводы с французского составляли более половины циркулировавших в Испании текстов (с большим отрывом далее идут переводы с итальянского, латыни, английского и португальского). Половина переводной литературы -- богословская, затем, по убывающей, художественная, научно-техническая, историческая [29, р. 29].
Процесс массовой опоры испанской культуры второй половины XVIII в. на перевод кажется пестрым и настолько сокрушительным, что в нем не видно продуктивных тенденций, но это иллюзия. Внутри переводческого дела работали и первые женщины-переводчицы, как Маргарита Хики (Hickey), давшая кастильскую версию «Андромахи» Расина (1789), и ученые клирики, как падре Сцио (Scio), размышлявший в 1790 г. о том, как согласовать абсолютную догматическую буквальность священного текста с его эмоциональной проникновенностью, которую он хотел бы видеть в кастильском переводе, и наследник престола Бурбонов инфант Габриэль, полагавший вместе с эллинистом Антонио Рансем Романильосом, что именно кастильский лучше других новых языков передает тонкие движения мысли греческих авторов; а главное, что внутри этого массового и в чем-то действительно ослабляющего кастильское самосознание потока переводной литературы трудился, например, гений Томаса Ириарте над переводами из Горация и Вергилия, светочи испанской литературы Кадальсо и Ховельянос пытались взяться за перевод «Потерянного рая», и, следовательно, продолжалась закономерная и животворящая работа национальной словесности. Не замедлили появиться и обобщения первых самонаблюдений над переводческим процессом, порой блестящие, как «Искусство перевода» Антонио Капмани (Antonio de Capmany «Arte de traducir», 1776) и Хосефа Коваррубиаса в предисловии к его переводу «Телемака» Фенелона (1798), а также такие пылкие и умные декларации, как анонимное «Письмо о злоупотреблениях переводами с французского и необходимости переиздать наших лучших кастильских авторов» 1787 г.
Поток галлицизмов привел к всплеску лингвистического самосознания и появлению мощной волны пуризма среди кастильского образованного сословия; бытовая и культурная «офранцуженность» имела здоровый противовес в ярких проявлениях сатиры на «афрансесадос» и «петиметров». Тот же французский язык служил посредником для знакомства испанских интеллектуалов с английской политической экономикой, например, с трудами Адама Смита, переведенного в 1794 г., а также с английским просветительским романом: Свифт, Филдинг и пользовавшийся особой популярностью Ричардсон переводились в конце XVIII -- начале XIX в. на испанский с их французских переводов. Беспрецедентный успех Расина и Мольера в переводах, адаптациях и подражаниях на испанской сцене, длившийся весь XVIII в., также нельзя считать лишь феноменом «офранцуживания». В сущности, в Испании шел естественный процесс культурного самопознания внутри истории, в борьбе и противоречиях. Именно поэтому нельзя считать случайностью появление и первого испанского шекспироведения, и первого перевода «Гамлета» не с французского, а с оригинала, в самом конце века (1798).
В целом путь текстов Монтескье в испанскую культуру был тернист и нескор. Он изучается не первое десятилетие, породив такие уже классические работы, как книги Антонио Элорса [14] и Кармен Иглесиас [20; 21]. Анализ библиографий переводов и распространения книг Монтескье по кастильским библиотекам сделан Лидией Васкес и Исабель Эрреро [19, р. 143-159]. Вот перечень изданий, так или иначе излагающих тексты Монтескье, известных во второй половине века испанской Инквизиции и запрещенных ею [8, р. 373]:
-- De Lesprit et du rapport que les lois doivent avoir avec la constitution de cheque guovernement, les moeurs, le climat. Geneve, 1751 (запрещено эдиктом 1756 г.).
-- L `esprit de lois quintessencie par une suite de lettres analytiques, parl'abbe de Bonnaire, 1751 (эдикт 1762 г.).
-- Le genie de Montesquieu, por Alexandre Deleyre. Amsterdam, 1762 (антология сокращенных текстов Монтескье, запрещена эдиктом 1779 г.).
-- Considerations sur les causes de la grandeur des Romains et leur decadence, 1770 (запрещена в 1781 г.).
-- Lettres persanes, attribuees a M. de Montesquieu, 1721 (эдикт 1797 г.). «Персидские письма» были запрещены даже тем, у кого была лицензия на чтение книг, входивших в Индексы Инквизиции.
Представляется целесообразным, в рамках статьи, остановиться лишь на истории переводов «Духа законов», и не только потому, что это центральный текст Монтескье. «Персидские письма», состоявшие под безусловным запретом, проникали в испанское культурное сознание причудливо. Нет никакого сомнения, что роман был широко известен в Испании с середины века и что сперва он читался по-французски. Так, первая из известных работ Хосе Кадальсо (1768) -- «Защита испанского народа от нападок на него Монтескье в 78-м из его “Персидских писем”». Кадальсо же сымитировал и пародировал их в «Марроканских письмах» (1774, опубл. 1793), и лишь много позднее роман Монтескье появился в переводе аббата Марчены в 1818 г. [26]
Радикализм «Духа законов», великого памятника юридической и философской мысли, привел и к раннему интересу к нему, и к тому, что поначалу на испанский переведена была лишь треть текста, после запрета же книги Инквизицией в 1756 г. были вообще остановлены и работа и над переводом, и подготовка к публикации. В таких случаях мы почти всегда наблюдаем в культуре работу компенсаторных и обходных механизмов, так и здесь: в 1787 г. Хосе Гарригой (Garriga) была переведена книга Франсуа Ристо (Risteau), опровергавшая идеи Монтескье и тем самым с ними знакомившая. Первый же полный собственно перевод «Духа законов» был сделан, когда цензура ослабла, в 1820-м, Хуаном Лопесом де Пеньяльвером (скорее всего с использованием итальянского перевода и комментария Антонио Дженовезе).
Так же, когда в 1759 г. попала под инквизиционный запрет «Энциклопедия» Дидро и Даламбера, ее экземпляры тем не менее во множестве легально ввозились в Испанию по требованию научных и культурных сообществ ввиду ее огромной практической ценности. Цензурный запрет на «Размышления о причинах величия и падения римлян» не длился далее 1781 г., когда и был опубликован переведенный за пять лет до того на кастильский язык Мануэлем де Сераута- ном (Cerautan, Zeravtan в разных написаниях) текст трактата под названием «Reflexiones sobre las causas de la grandeza y de la decadencia de los romanos» [25].
Кроме того, как уже упоминалось, работал и соседний язык-посредник, итальянский: переводы с него на испанский распространяли идеи Монтескье, часто с особенным акцентом на желательности английского политического устройства. В Италии «Дух законов» был переведен, как и в Англии, еще в 1750 г. (в Германии в 1953 г.). Большую роль сыграла книга Жуана Баутисты Альмичи «О природе законов» («Institutiones juris naturae»), изданная в Брешии в 1768 г. и переведенная в Мадриде в 1789 г. Принятая как учебник на юридических факультетах, она успешно знакомила юных интеллектуалов Испании с наследием Монтескье еще до переводов Хосе Гарриги.
С 1790-х гг., в связи с реакцией на разразившуюся во Франции революцию, издание перевода Гарриги не возобновлялось до т. н. «конституционного трехлетия» 1820-1823 гг., когда в печать хлынули давно подготовленные и лишь сдерживаемые цензурой тексты. Мадридский перевод Гарриги 1820 г. вышел под тем же названием, что и перевод Хуана Лопеса Пеньяльвера 1787-го, это важно для различения книг, потому что в том же году и том же городе выходит «свободное переложение» «Духа законов» Монтескье, подписанное «Дон МУМ», которое переиздается через год в Париже, Лондоне и Мадриде в трех томах. Следующий перевод «Духа законов» на испанский был сделан в Мадриде же Нарсисо Бонавентурой Сельвой в 1845-м, на этот раз с комментариями «и прибавлением избранных суждений Дюпена, Кревьера, Вольтера, Мабли и некоторых других», в 1852-м его переиздает Лусиано Перес Асеведо под заголовком «Дух законов. С приложением рассуждения об этом труде Даламбера, а также биографии Монтескье, очерка его трудов, диссертации того же автора о религии римлян и портрета его». Следующий испанский перевод «Духа законов» вышел под редакцией либерального политика и крупного ученого Анхеля Фернандеса де лос Риоса в 1860 г. в Мадриде в серии «Библиотека Универсаль», он носил более строгий характер и долго служил эталоном. Три последующих перевода, сделанных до середины ХХ в. -- профессором права Клементе Фернандесом Элиасом (Мадрид, 1879-1880); политическим изгнанником, республиканцем Николасом Эстебаносом (Париж, ок. 1880); Сиро Гарсией де Масо (Мадрид, 1906) более подробно рассмотрены у Антонио Альвареса де Моралеса [8, р. 371-375]; переводы середины XIX в. входят в прямой контекст работы над «Философией закона» Рамона де Кампоамора (1846), выдающегося государственного и общественного деятеля, философа, драматурга и поэта, одной из крупнейших фигур испанского XIX в.