Монтескье и Испания
О.А. Светлакова
Статья посвящена испанской теме у Монтескье, ее роли и функции в его историософских размышлениях; затрагиваются вопросы источников его знаний об Испании, его роли в формировании «черной легенды» и противоречивость разработки им испанской темы. С другой стороны, в статье дается краткий очерк восприятия Монтескье в испанской культуре XVIII-XX вв.
Ключевые слова: Монтескье, компаративные исследования, история Испании, «черная легенда».
Montesquieu and Spain
O.А. Svetlakova
This paper seeks to explore the function of the theme of Spain in Montesquieu's works and its role in his philosophy of history. It considers Montesquieu's sources and the controversial nature of his image of Spain that contributed to the Black Legend of Spain in Europe. On the other hand, the article provides an overview of Montesquieu's reception in 18-19th century Spain.
Keywords: Montesquieu, comparative literature, history of Spain, «the Black Legend».
монтескье испания черная легенда
Н. Массон де Морвийе в 1782 г. патетически спрашивал в статье «Испания», написанной им для «Методологической Энциклопедии» [15, p. 79-106], сделала ли Испания что-либо для Европы, что стоило бы упоминания. Уже тогда провокативно-презрительный тон Просвещения по отношению к политически униженной и экономически разрушенной Испании, исторически недавно, при Филиппе II, обладавшей едва ли не самой сильной в Европе армией, опирался на двухвековую традицию. Термин «черная легенда об Испании», введен, по-видимому, только в начале ХХ в. и обычно связывается с именем Хулиана Худериаса, но сама «черная легенда», хотя и без названия, бытовала задолго до того, подогреваемая религиозной бескомпромиссностью, экономическим соперничеством и не в последнюю очередь воинственным культурным самоопределением европейских народов в начале Нового времени.
Общим тезисом ее, как известно, является обвинение Испании в зверствах Инквизиции, догматичной нетерпимости мышления, бездеятельности и лени, к чему прибавляется заявление о безграмотности населения, общей отсталости страны и религиозном мракобесии, что бы под ним ни имелось в виду; в целом обвинение сводится к тому, что Испания, как умеет, чинит Европе препятствия на пути прогресса. «Черная легенда об Испании», это весьма значительное явление в европейской истории идей, обширно и глубоко изучается в трудах Сверкера Арнольссона (Sverker Arnoldsson), Джозефа Переса (Joseph Perez), Уильяма С. Молтби (William Maltby), Рикардо Гарсии Карселя (R. Garcia Carcel) -- если назвать только крупнейшие имена ХХ в.
Испанское Просвещение, несомненно, существует; попытки объявить его бледным и несамостоятельным отражением французского вряд ли выдержат проверку фактами культурной истории -- XVIII в. в Испании глубоко оригинален и столь же много значит в ее истории, как и более литературно яркий период ренессанса и барокко. Но правда и то, что, в отличие от французского просвещенческого процесса, испанский не мог непосредственно опереться на развитое «третье сословие», чья несостоятельность в Испании XVIII в. росла из неотменяемых, мощных и многочисленных факторов -- от конфигурации морского побережья полуострова, не способствующей большой морской торговле, до реконкисты, благоприятствовавшей скорее городу как военному укреплению, чем городу как центру обмена. Клерикальный и университетский ученый слой культуры; аристократия, в т. ч. флотская и армейская, искренне желающая полезных для Испании реформ; прогрессивно настроенные буржуа при всей своей социальной слабости, те, кто торговал и производил -- все они стояли перед неразрешимой задачей одновременно, как скажут позднее, «снести Пиренеи» -- и остаться Испанией. Никто не был готов оплатить модернизацию страны ее же национальной спецификой, стать Европой, перестав быть собою.
Католическая окраска патриотизма, пропитавшая за десять веков все клетки культурного организма, виделась из-за рубежей Испании «мракобесием» и «ретроградством», но не могла быть ни изъята, как отдельный элемент целого, ни «выправлена», как болезненное отступление от нормы, потому что сложилась к обсуждаемому времени как этико-историческая норма и умерла бы лишь вместе со всем организмом. Ни Экономические (Патриотические) общества, ни сильнейшие университетские умы, ни великие просветители в Испании не доходили в своих рационалистических и материалистических сомнениях до алтарей римско-католической веры, на которых в VI в., на Толедском соборе, когда-то впервые обрела себя испанская государственность. Либеральнобуржуазные ценности должны были гармонизироваться с патриотическими, но никто, исключая, не без оговорок, Ховельяноса и Кампоманеса, не был способен зайти так далеко, чтобы по-настоящему вырваться из зачарованного круга католического менталитета. Разностадиальность и глубина национального своеобразия культурно-исторического процесса в разных странах превратила мощное воздействие французского Просвещения на испанскую почву в драматическое столкновение людей и идей, по сути родственных.
Особый интерес в феномене «черной легенды» представляет общая атмосфера кажущейся пренебрежительной незаинтересованности в Испании и испанских делах, которая царит в Европе за Пиренеями, а с другой стороны -- нервное и противоречивое отношение испанских интеллектуалов к тотально влияющей на их умственную жизнь французской культуре. Эта атмосфера, разумеется, сложнее, чем просто однотонная взаимная вражда. На фоне откровенной и воинственной дискредитации Испании за ее рубежами, которой внутри страны противостоит столь же однотонная враждебность «почвенников» (если позволить себе грубую русскую аналогию), различимы активность немногочисленных французских или английских испанофилов и созидательная работа просветительски настроенных испанских реформаторов, в т. ч. близких к власти [4-6].
С другой стороны, «афрансесадос», т. е. «офранцуженные» внутри Испании (которые соответствовали бы русским «западникам»), были порой куда строже к собственному наследию, чем даже самые холодные и презрительные иностранные идеологи. «Если когда-либо один народ создавал для другого цивилизацию, то это случай Франции, которая дала современной Испании всё: все духовные идеи, все социально-политические институты», -- писал в 1844 г. Фермин-Гонсало Морон [27, р. 925] (цитируется в переводе автора статьи) -- испанский политик, юрист, одаренный писатель и литературный критик, переводчик Шатобриана и Байрона, читатель Вольтера и Монтескье, автор шеститомной «Истории испанской цивилизации», весьма образованный человек из сугубо кастильской, богатой и культурной семьи и лишь в самой умеренной степени либерал.
Морон -- несомненно, один из светочей испанской культуры середины XIX в., прекрасно знакомый с творчеством Веласкеса, Сервантеса, Лопе, Кальдерона -- убежденно заявляет, что в историческом унижении, пережитом Испанией после падения династии католических королей, ей среди постыдной, бедственной публичной жизни только и осталось, что утешать себя поэзией -- поэзией Кальдерона и Лопе, а также той, другой, народной поэзией, изгнанной на городские задворки, к обнищавшим идальго и выпивохам в тавернах, поэзией, чьи чистые ручьи, однако, и сейчас порой вьются по далеким горным ущельям [27, р. 926].
Перед нами сформированная, устойчивая, так или иначе вошедшая во все слои испанской культуры позиция, цивилизационно-культурная самооценка, которая является частью вековой дискуссии, в наши дни отнюдь не завершившейся, а скорее обострившейся, как может убедиться каждый, взглянув на испанскую и латиноамериканскую публицистику последних десятилетий. Здесь важнее не столько самый факт усмотрения испанской просвещенческой культуры как зависимой от Франции и лишенной самостоятельного содержания -- он хорошо известен, сколько прочность и распространенность этого резко упрощенного воззрения (не только у Монтескье или Вольтера [2, с. 400-404], но и в гораздо более поздних исследованиях, например, у Г. Гюббара в конце XIX в. [3, с. 58] или академика М.П. Алексеева в середине ХХ в. [1, c. 87]).
Отдельный -- и до сих пор острый -- вопрос представляет собой центральный тезис «черной легенды»: оценка деятельности Инквизиции в позднем XVIII и первой трети XIX в. Никак нельзя отрицать активного присутствия и большой роли в идеологической испанской жизни этого средневекового учреждения, однако лишь во второй половине ХХ в. были беспристрастно проанализированы архивы и выработан трезвый научный дискурс. Предварительный вывод Марселена Дефурно, одного из крупнейших исследователей этого периода, подробно рассмотревшего судьбы французских книг в Испании второй половины XVIII в. и опубликовавшего в цитируемой ниже книге полный список запрещенных Инквизицией книг между 1747 и 1807 гг., проникнут духом взвешенной умеренности:
Нет, объективно Испания второй половины XVIII века вовсе не была отрезана от европейской культуры, факты свидетельствуют об обратном; но именно так виделось дело тем, кто жил внутри страны и был подавлен самим наличием контроля и барьеров, создававших в их воображении «интеллектуальную тюрьму». Их громкий протест против такого контроля, исторически вполне понятный и оправданный, стал, однако, в начале следующего века аргументом в пользу «черной легенды», жертвой которой Испания стала в дальнейшем [13, р. 131].
Утверждения следующего поколения историков Франции и Испании в конце ХХ и начале ХХI в. повторяют вывод Дюфурно уже как общее место; лишенное тонкости анализа замечательного французского испаниста, оно порой выглядит несколько противоречиво и туманно:
Цензура была весьма рьяной, особенно по отношению к французским книгам, и тем не менее проявляла терпимость, особенно к практически полезной литературе, даже если та противоречила традиционной системе ценностей... испанские деятели Просвещения широко читали Монтескье, Вольтера, Дидро и Руссо, в основном по-французски, но также в начинавшихся распространяться переводах [16, р. 579].
На деле сложный процесс реальной культурной жизни второй половины века мог одновременно включать легальный, одобряемый цензурой перевод «Элементов музыки» Даламбера, «Логики» Пор-Рояля, Бюффона, Кондильяка и Фенелона, чтение многочисленных экземпляров французских философских текстов, в т.ч. абсолютно запрещенных «Персидских писем», и подспудные переводы их на испанский, готовые тексты которых сразу увидели свет, как только в очередной раз ослабла цензура в связи с политическими изменениями, а именно в 1820-х.
Ведь во второй половине XVIII в. Инквизиция была под контролем государства, а в экономике наблюдались положительные сдвиги, частично компенсировавшие потери, понесенные в «войне за испанское наследство»: восстановление сельскохозяйственной активности и мануфактурного производства, обновление колониальной торговли, рациональное упорядочивание централизованной административной системы абсолютизмом, освоение внутренних территорий. Все это требовало технического оснащения и, следовательно, развития информационного обмена с опережающими в развитии производства территориями Европы.
Некоторые документально засвидетельствованные факты дают понять, как именно в реальной жизни испанской культуры этого времени могли соседствовать, казалось бы, взаимоисключающие тенденции. Так, архивные документы Инквизиции за 1785 г. дают следующие сведения: капеллан фрегата «Сан Мигель» Фрай Бернардо Клементе де ла Сала, вступив в острый конфликт с уполномоченным Инквизиции, яростно возражал против изъятия у него французских книг, среди которых было и несколько книг Монтескье. Закаленный морем капеллан, предъявив имевшееся у него, как и у большинства образованных клириков, разрешение папы читать любые книги из «Индекса», кроме Маккиавелли и астрологов, назвал в пылу полемики притязания собрата из инквизиции лишить его книг «благоглупостью» (frailadas), а саму Инквизицию -- «жупелом для дураков» (coco). Несомненно, именно поэтому книги у него конфисковали; в том же году судья из Роты (Кадис), по-видимому, более дипломатичный, получил разрешение иметь полное собрание Монтескье и читать его сколько угодно.
Крупное и хорошо освещенное столкновение испанской и французской просвещенческих позиций -- это полемика 70-80-х гг. об общей оценке и месте Испании в Европе. Непосредственными источниками дискуссии были сочинения Монтескье, прежде всего 78-е письмо из «Персидских писем», и Вольтера («Опыт о духе и нравах народов», 1751; «Век Людовика XIV», 1751), детонатором же послужило процитированное выше резкое высказывание Массона де Морвилье. Дискуссия и вошла в историю как «дело Массона», но не удовлетворилась возражениями ему непосредственно, хотя одно только возмущенное опровержение процитированного выше его тезиса (почти дословно схожего с чаадаевским), по подсчетам исследователей, породило более 100 сочинений; в дискуссии участвовали с испанской стороны такие значимые фигуры, как Каванильяс, Семпере, Понс, Капмани, Форнер, Хосе Кадальсо с его тактатом «Защита испанской нации, или Замечания о 78 Персидском письме, которое написал Президент Монтескье в оскорбление религии, доблести, науки и благородства испанцев» (1772) и Ховельянос. По-русски данная проблематика подробно освещена Е. Юрчик [5, с. 10-22].
Так или иначе, культурное взаимодействие с французской литературой и философией претерпело в Испании социальное расслоение, связанное со знанием иностранных языков и экономической свободой, а также некоторую ретардацию и неравномерность становления.
Разумеется, «черная легенда об Испании» не восходит целиком ни к каким, даже самым авторитетным высказываниям и является слишком обширным и сложным феноменом, чтобы ставить ее в центр небольшого исследования в жанре статьи. Но именно это интересное и далеко не полностью освоенное на русской почве явление европейской истории может содержательно осветить в первом приближении тему «Монтескье и Испания», удерживая ее цельность. Очевидно, что в вопросе различимы две стороны: Монтескье в его отношении к Испании и история проникновения текстов самого Монтескье в круг чтения испанских интеллектуалов.
Монтескье был одним из первых авторов общеевропейского значения, сформировавших прогрессистски-просветительскую позицию в отношении места Испании в общей картине исторического движения, скоро принятую во всем европейском либерализме; в сущности, его можно назвать одним из основоположников «черной легенды», давшим впоследствии авторитетное теоретическое основание тем многообразным проявлениям испанофобии в Европе раннего Нового времени, которые поддерживались уже отнюдь не бескорыстным философским созерцанием, а жесткими экономическими, политическими и идеологическими интересами. Монтескье, много путешествовавший по Европе (Англии, Голландии, Германии, Венгрии, Италии), никогда не побывал в Испании.