ктивность ПАБК в повышении урожаев, ПАБК была включена в 1992 г. в список препаратов, разрешенных к применению в сельских хозяйствах. Каждый год перед уборкой урожая мутантов озимой пшеницы Иосиф Абрамович приезжал в Немчиновку, не считаясь с погодой и не обращая внимания на астму, которой он страдал. Он осматривал все делянки в разных питомниках. Когда однажды во время осмотра поля под дождем я попыталась держать над ним зонтик, Иосиф Абрамович сердито и энергично отмахнулся, поскольку не терпел повышенного внимания к своей персоне.
Я была свидетелем того, как Ленинскую премию, которую Иосиф Абрамович получил в 1984 г., он раздал сотрудникам. При этом никто ни разу не слышал от него ни нотки гордости за это - премия должна была послужить сохранению коллектива и обеспечению исследований, чему была посвящена его жизнь. Однажды, находясь в общей комнате, из которой шел разговор по телефону, я слышала, как Иосиф Абрамович сердито отказывался от предложения быть избранным в академики ВАСХНИЛ - он не хотел садиться за один стол с лысенковцами.
После гибели Иосифа Абрамовича Отдел химической генетики был развален новым заведующим Р.Г. Костяновским, который предпочел коммерческие интересы интересам генетики и селекции. Наша Группа перешла в Институт биохимической физики РАН и приобрела статус Лаборатории мутационной селекции и профилактической защиты окружающей среды, где мы продолжаем наши исследования.
Г.Д. Засухина
ЛЕГЕНДАРНАЯ ЛИЧНОСТЬ
Когда я училась в 1-м Московском медицинском институте, мы генетику не "проходили". Мой отец, профессор-бактериолог, в свое время учился генетике у Н.К. Кольцова и всю жизнь испытывал восторженное отношение к его школе. От него я впервые услышала об Иосифе Абрамовиче Рапопорте: об открытии химических мутагенов, о выступлении во время сессии ВАСХНИЛ, благодаря чему он лишился работы, но главное - это рассказ о том, как его исключали из партии. Была ли это правда или легенда, но по сути она полностью соответствовала характеру Иосифа Абрамовича. Говорили, что когда после этой сессии в райкоме его убеждали в необходимости отречься от генетики, аргументируя тем, что сам В.М. Молотов поддерживает "новую" биологию, Иосиф Абрамович сказал: "А почему Вы думаете, что Молотов знает генетику лучше, чем я?". Пару раз я спрашивала его, верна ли легенда. Он улыбался в ответ, но не отрицал этой версии.
В 1958 г. в Большой Зоологической аудитории старого здания МГУ был организован цикл лекций по генетике: в течение года 2 раза в неделю. Тогда я впервые увидела генетиков, о ком раньше только слыша-
264
ла: Н.П. Дубинина, А.А. Прокофьеву-Бельговскую, В.В. Хвостову, И.А. Рапопорта, Н.В. Тимофеева-Ресовского, В.В. Сахарова и других, и в первый раз услышала Иосифа Абрамовича. Аудитория всегда была переполнена, все записывали лекции и таким образом познавали ранее неведомый предмет.
Познакомилась я с И.А. Рапопортом в Ленинской библиотеке, куда часто заходила после работы, а он всегда там бывал 3 раза в неделю с утра до вечера. Я очень волновалась, когда решила подойти к нему и посоветоваться по поводу индуцированного мутагенеза вирусов, которым я к этому времени занималась. Он с необыкновенным вниманием выслушал меня и пригласил зайти к нему в лабораторию. В Институте химической физики я увидела лабораторное помещение, переполненное сотрудниками. Сесть было негде, и мы и в этот раз, и много раз потом, разговаривали с ним в коридоре около окна. Когда однажды я его спросила, почему у него нет хотя бы маленького помещения, он смеясь, ответил, что несколько раз директор института академик Н.Н. Семенов выделял ему помещение для кабинета, но он отдавал его для лабораторных нужд. Только иногда мы сидели в чужом кабинете - член-коррес- пондента С.З. Рогинского, когда он не был на работе.
Иосиф Абрамович дал мне для испытаний свои супермутагены - нитрозоалкилмочевинуи1,4-бисдиазоацетилбутан,дляполученияатте- нуированных штаммов вирусов энцефалитов, что в дальнейшем и послужило основой моей докторской диссертации "Генетика арбовирусов в аспекте индуцированного мутагенеза". Консультантами были Иосиф Абрамович и мой любимый учитель в области вирусов - профессор Елизавета Николаевна Левкович. В 1965 г. был создан журнал "Генетика", и в № 5 за тот год была опубликована наша первая с И.А. Рапопортом статья "Изучение изменчивости вирусов комплекса клещевого энцефалита при действии химических мутагенов", а через 25 лет (ДАН. 1990. Т. 311, № 4) - последняя совместная с ним работа, одна среди других последних его статей.
Иосиф Абрамович очень внимательно относился к работе по индуцированному мутагенезу вирусов и для расширения наших исследований прикомандировал ко мне двух своих сотрудниц, В.В. Чекову и М.М. Фролову, которые за три года работы сделали и защитили кандидатские диссертации (руководителями были мы с Иосифом Абрамовичем). В те годы работали много. Для вирусологических исследований всегда требуется большой объем лабораторной посуды (одноразовой посуды тогда не было), и мой единственный препаратор буквально задыхался от огромного количества пипеток, пробирок, матрасов и т.п. Примерно через год работы, когда нам катастрофически не хватало чистой посуды для опытов, я спросила Иосифа Абрамовича, нельзя ли нам взять еще одного помощника. И к моему изумлению он сказал, что он сам будет оплачивать ставку препаратора из своей зарплаты. В те времена профессор получал примерно 450 руб., и около двух лет он ежемесячно давал 50 руб. (ставка препаратора) для того, чтобы работа не замедлялась. Вот так он относился к деньгам и работе.
265
Когда я бывала у него в институте, мы иногда вместе возвращались домой. Он жил на Арбатской площади, а я - на Суворовском (теперь снова Никитском) бульваре. Иосиф Абрамович читал на многих языках и уверял меня, что это совсем нетрудно. Я тогда увлекалась французским и однажды стала с ним говорить на этом языке. И он ответил мне, хотя произношением не блистал, впрочем, как и я.
После выхода в свет (которого она так и не увидела) монографии "Микрогенетика" Иосиф Абрамович подарил мне ее с дарственной надписью. На жалобу, что ее очень трудно читать, он посоветовал мне во время чтения держать рядом словарь по термодинамике.
У Иосифа Абрамовича была неистощимая энергия, диапазон его деятельности трудно себе даже представить. И еще одна удивительная его особенность - это умение по химической формуле определить, является ли вещество мутагеном1. Однажды он попросил меня для одной его сотрудницы достать лекарство. Открыв сопроводительную бумагу и внимательно посмотрев на формулу, он сказал: "Это вещество обладает мутагенной активностью, эквивалентной примерно 50 рад". Я не поверила, но ничего не сказала. Он тут же попросил испытать лекарство на дрозофиле. Его сотрудники мне потом сказали, что оно действительно оказалось мутагеном именно такой силы, как предсказал Рапопорт (лекарство потом сняли с производства). Так было не один раз. Иосиф Абрамович был необыкновенно разносторонне одаренным человеком, добрым, всегда увлеченным наукой. И таким он остался в моей памяти.
О.Г. Строева
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
Последние годы Иосифа Абрамовича прошли в совместной жизни со мной. Я впервые услышала о нем (и затем увидела) ранней весной 1947 г. в Институте цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР
(Кольцовском институте), куда пришла студенткой 3-го курса биофака МГУ. С 1-го курса я была в студенческом кружке при кафедре динамики развития (ее возглавлял профессор М.М. Завадовский), а кружком руководил Леонид Викторович Крушинский. Он рекомендовал меня в Лабораторию механики развития им. Д.П. Филатова к Георгию Викторовичу Лопашову.
Работа экспериментального эмбриолога в то время, когда объектом были амфибии, была строго сезонной - лягушки и тритоны откла-
1Это не совсем точно. Просто Иосиф Абрамович за свою жизнь (при исследовании хемоморфозов, поиске химических мутагенов, проверке химических веществ на мутагенность) пропустил через свои руки десятки сотен, а может быть и тысяч, химических соединений, и этот опыт позволял ему подчас определить или предсказать степень мутагенности, в данном случае лекарств, зная к какому классу химических соединений они относятся (См. Введение к "Микрогенетике"). — О.С.
266
дывают свою икру весной. Нужно было находить в природе кладки зародышей подходящей стадии развития, быстро возвращаться в институт
иставить опыты. Остальная часть года служила для обработки материала и знакомства с научной литературой. Часов работы не считали. Экспериментальный сезон совпадал с экзаменационной сессией. Условия были суровыми - разрешалось не приходить лишь в день накануне экзамена, но сразу после него возвращаться в институт. За два сезона (1947 и 1948) работа была выполнена. Позже она оказалась достаточной для кандидатской диссертации. Чувствовалось, что за моей работой следил не только руководитель. В случае промашек меня деликатно попрекали и некоторые сотрудники из других лабораторий. В конце концов в институте меня признали и приняли в свое "братство".
Общая атмосфера института хорошо передана в очерке Е.В. Раменского. Прошло семь лет со дня смерти Н.К. Кольцова, но он продолжал там жить. Сотрудники горячо любили Науку, Институт и Кольцова, а в нашей лаборатории еще и Дмитрия Петровича Филатова. Преобладала атмосфера любви друг к другу и преклонения перед талантами. Охотно
ис восторгом рассказывали о прошлом института, о самых замечательных ученых и интересных научных открытиях. Не влюбиться в этот институт было невозможно, дальнейшая жизнь без него казалась немыслимой.
Первым об И.А. Рапопорте мне рассказал мой руководитель Г.В. Лопашов - не только о его героическом участии в войне и открытии химических мутагенов (что потрясало, ибо в университетских лекциях об этом открытии еще не упоминали), но и как о добром и глубоко принципиальном человеке. Это было время светлых надежд - мы победили в войне, и И.А. Рапопорт был символом этой Победы. Несмотря на многие тревожные симптомы - "дела" Зощенко и Ахматовой,
Клюевой и Роскина, нападки на дарвинизм лысенковцев - казалось, что наша победа над фашизмом является гарантией победы справедливости вообще. В воздухе висело радостное предчувствие великих открытий в биологии (так в мире и случилось)! Но в нашей стране все кончилось сессией ВАСХНИЛ, и Кольцовский институт пал главной жертвой этой трагедии.
Казалось, что самым чудовищным деянием в происходящем была расправа с И.А. Рапопортом. Излишне говорить, к кому примкнула я. Так случилось, что моими друзьями с самого 1948 г. на всю жизнь стали генетики старшего поколения. Их объединял Владимир Владимирович Сахаров, дом которого был открыл для всех и для меня стал родным. Иосиф Абрамович бывал в нем реже других, но о нем постоянно рассказывали и были в курсе его судьбы. Позиция И.А. Рапопорта на сессии ВАСХНИЛ ярко высветила дилемму: кто более прав - тот, кто в тех жестоких условиях противостоял злу, или тот, кто отрекся от своей науки, теша себя мыслью, что спасает хоть часть разрушаемых ценностей. Пришлось задуматься об этом тогда и не раз потом. Для себя я осознала следующее. Цена нравственной устойчивости по отношению к злу - это личная расплата (с разными возможными оттенками, но с сохранением своей личности) и пробуждение в душах других людей на-
267
дежды на лучшее, а также осознания, что можно не быть рабом и овцой. Цена уступок и отречения - это сохранение (или приобретение) личного благополучия, но за счет других и другого, что будет отдано на закланье тем, кому эта уступка нужна, т.е. спасение себя и малой части дела за счет гибели большей части дела, которому служил. Таким образом, задолго до того, как возникли мои личные контакты с Иосифом Абрамовичем, он оказал большое влияние на формирование моей жизненной позиции, а тем самым и характера.
На протяжении многих лет мы встречались в разных местах: в библиотеках, на проводах в "лучший мир" наших друзей, на конференциях, в доме В.В. Сахарова. После очень большого промежутка времени осенью 1985 г. мы встретились в Ленинской библиотеке. Уже не было в живых Лии Владимировны и большинства общих друзей, но связующие нас нити остались. Наш брак оказался неожиданным для нас самих, но он не был случайным. Мы оказались совместимы, наши интересы и вкусы сходились. Мы говорили обо всем, но могли и вместе молчать, мы умели смеяться и любить. В памяти звучат его дорогие для меня слова: "Нам никогда не бывает скучно" и "Я никогда раньше не думал, что можно так хорошо жить".
Эти последние годы его жизни были очень счастливыми - шло успешное внедрение ПАБК в сельское хозяйство несмотря на все чинимые препятствия, росло число замечательных новых создаваемых сортов, открывались интересные теоретические горизонты. Но эти годы были полны и трагическими событиями - устранение Иосифа Абрамовича от руководства созданного им Отдела химической генетики, начало его разрушения Костяновским. Иосиф Абрамович тяжело пережил предательство своих бывших сотрудников: "Разрушается дело всей моей жизни", и потом "Ну что ж, будем писать книги...".
Известие о награждении генетиков Иосиф Абрамович встретил со сдержанным удовлетворением. Он, безусловно, был доволен, но не высказывался. Может быть истинную суть его реакции на это награждение отражает неоконченное письмо украинскому селекционеру М.Н. Павлышину, которое я нашла в бумагах после смерти Иосифа Абрамовича, оно помечено декабрем 1990 г.: "Дорогой Мирослав Николаевич! Выражаю сердечную благодарность Вам и всем Вашим друзьям и преданной молодой Вашей сотруднице, подписавшими направленную мне телеграмму. Я полон ожиданий, что состоявшееся награждение 50 генетиков скажется еще помощью со стороны Правительства генетике и селекции...".
Когда после вручения наград в Кремле мы вернулись домой, настроение у Иосифа Абрамовича было приподнятое. В тот же вечер пришли поздравить его сын Роальд и внук Саша, любящие и радостные. Они принесли хорошее вино, мы провели замечательный вечер. Их внимание Иосифу Абрамовичу было очень дорого и воспринималось особенно тепло. Через несколько дней награждение Иосифа Абрамовича отметили его коллеги по Совету ветеранов и настоящие друзья - Василий Андреевич Горюнов и Исаак Давыдович Тафля. Вечер у нас дома прошел сердечно и в интересных разговорах. Кто бы мог тогда поду-
268