Образ царства мертвых воплощается в одном из эпизодов этой главы, когда Чарльз вспоминает о страхе осуждения неправедных поступков человека со стороны мертвых: «если бы со смертью все и вправду кончалось, если бы загробной жизни не было, разве я тревожился бы о том, что подумают обо мне те, кого нет на свете?» («if they were truly dead, if there were no after-life, what should I care of their view of me). Он отвечает на заданный себе вопрос: «они и не знают, и не могут судить» («They do not know, they cannot judge») [Фаулз 2003: 405; Fowels 2004: 350]. Чарльз восстает «против макабрического стремления идти в будущее задом наперед, приковав взор к почившим праотцам, - вместо того чтобы думать о еще не рожденных потомках. Ему казалось, что его былая вера в то, что прошлое продолжает призрачно жить в настоящем, обрекла его <…> на погребение заживо» («against this macabre desire to go backward into the future, mesmerized eyes on one's dead fathers instead of on one's unborn sons. It was as if his belief in ghostly presence of the past had condemned him <…> to a life in the grave») [Фаулз 2003: 406; Fowels 2004: 351].
Восприятие викторианской эпохи как аллегорического образа мира мертвых возникает в художественном мире романа благодаря неоднократному сравнению исторической ситуации, в которой существуют герои его произведения, с «исправной», «бесчеловечной, бездушной» машиной («correct apparatus; it was not human, but machine») [Фаулз 2003: 89, 404; Fowels 2004: 81, 350], то есть чем-то мертвым, лишенным истинного человеческого содержания. Человек в такой ситуации не принадлежит себе, он несвободен в своем выборе, законсервирован в своем развитии, то есть находится в состоянии духовного паралича.
В результате этого диалога Чарльз перерождается: после преодоленного мировоззренческого кризиса он по-новому воспринимает мир и свою собственную личность. Во всей полноте и ясности он понимает, что, руководствуясь жизненными принципами и нормами этики, навязанными ему обществом, «он при жизни превратился в подобие мертвеца» («He had become, while still alive, as if dead») [Фаулз 2003: 405; Fowels 2004: 350]. Эпоха превратила его «в полное ничтожество, когда реальность подменилась иллюзией, слова - немотой, а действие - оцепенелостью...» («had brought him to what he was: more an indecision than a reality, more a dream than a man, more a a silence than a word, a bone than an action») [Фаулз 2003: 404; Fowels 2004: 350].
В момент духовного озарения герой понимает, что суть христианской веры не в распятии, а в том, что Христос воскрес из мертвых, тем самым утвердив идею возможности начала новой жизни (перерождения), искупления греха. Подлинная христианская вера - не во внушении верующему чувства вины из-за жертвы принесенной Богом ради всего человечества в целом и отдельного человека в частности; подлинное христианство - в благодарности за возможность осмысленного существования и возможности исправления ошибок. Смысл христианства - «постараться изменить мир, во имя которого Спаситель принял смерть на кресте; сделать так, чтобы он мог предстать всем живущим на земле людям, мужчинам и женщинам, не с искаженным предсмертной мукой лицом, а с умиротворенной улыбкой, торжествуя вместе с ними победу, свершенную ими и свершившуюся в них самих» («to bring about a world in which the hanging man could be descended, could be seen not with the rictus of agony on his face, but the smiling peace of a victory brought about by, and in, living men and women») [Фаулз 2003: 404; Fowels 2004: 349].
После принятия этой идеи «<…> Христос не потерял в глазах Чарльза своего величия. Скорее наоборот: он ожил и приблизился; он сошел для него с креста - если не полностью, то хотя бы частично» («<…> it did not diminish Christ in Charles's eyes. Rather it made Him come alive, uncrucified Him, if not completely, then at least partially») [Фаулз 2003: 406; Fowels 2004: 351]. Герой, возрождаясь для новой жизни, как будто сам сходит с символического креста, освобождаясь от шаблона существования, навязанного ему эпохой.
После пережитого обновления герой резко меняет свою жизнь, порывая с тоталитарными стандартами своей эпохи. Он разрывает помолвку с Эрнестиной, понимая, что это может сделать его изгоем, но также он сознает, что его брак с этой женщиной никогда не будет счастливым. Разорвав помолвку и отношения с большей частью привычного общества, Чарльз хочет жениться на Саре Вудраф, которую любит и благодаря которой смог переосмыслить свое отношение к миру и самому себе. Однако Сара исчезает, не оставив указания, где ее можно найти.
В данном развитии сюжета можно увидеть еще одну отсылку к библейскому мифу. Так, подобно Христу, герой становится мучеником: он теряет положение в обществе, привычный образ жизни, любимую женщину. Платой за освобождение становится боль, ежедневное общественное порицание. Об этом Чарльз был предупрежден. Во время своего диалога с Богом он слышал слова: «Ты знаешь, перед каким выбором стоишь. Либо ты остаешься в тюрьме, которую твой век именует долгом, честью, самоуважением, и покупаешь этой ценой благополучие и безопасность. Либо ты будешь свободен - и распят. Наградой тебе будут камни и тернии, молчание и ненависть; и города, и люди отвернутся от тебя» («You know your choice. You stay in prison, what your time calls duty, honour, self-respect, and you comfortably safe. Or you are free and crucified. Your only companions the stones, the thorns, the turning backs; the silence of cities, and their hate») [Фаулз 2003: 403; Fowels 2004: 349].
Дж. Фаулз трансформирует библейский миф: согласно Новому завету после воскрешения Христос возносится, растворяя свою сущность в своем учении и последователях; Чарльз после воскрешения продолжает свой путь «через камни и тернии». Воскрешение приносит герою не только свободу, но также и одиночество и связанное с ним страдание. Ему даже кажется, что «он всего-навсего сменил одну западню - или тюрьму - на другую» («he felt he had merely changed traps, or prison») [Фаулз 2003: 476-477; Fowels 2004: 409]. Однако при этом Чарльз понимает, что «как ни горька его участь, она все же благороднее той, которую он отверг» («However bitter his destiny, it was nobler than that one he had rejected») [Фаулз 2003: 477; Fowels 2004: 409].
Как можно видеть, Дж. Фаулз сознательно соотносит образы Иисуса Христа и Чарльза Смитсона. При этом писатель не повторяет буквального жизненного пути Спасителя (от непорочного зачатия к Голгофе), поскольку для воплощения своей идеи ему не нужен пафосный герой. Писатель изображает не исключительную личность, бунтующую против несправедливого миропорядка, а создает образ обыкновенного человека, наделенного, с одной стороны, потенциалом развития личности, и, с другой, естественными человеческими слабостями, а также возможностью преодоления своего несовершенства. Не случайно, что автор, постоянно подчеркивая слабость, инфантильность, пассивность Чарльза Смитсона, с уважением говорит об экзистенциальном выборе, который сделал герой, не побоявшись осуждения со стороны общества.
В этом отношении значима семантика имени героя (Charles Smithson). Он носит имя, как минимум, трех великих викторианцев: Диккенса, Дарвина и Лайеля. Имя Чарльза Смитсона - отражение огромного потенциала человеческой личности. Фамилия же героя, с одной стороны, подчеркивает его ординарность, а с другой, обращает внимание на скрытые духовные возможности человека. Smithson - сын Смита; Smith - кузнец, т.е. человек, овладевший огнем (символом разума и творческих сил человека).
Образы Христа и Чарльза объединяет идея возможности духовного перерождения, искупления, преодоления ошибок, заблуждений и собственных слабостей.
Используя элементы христианского мифа, Фаулз углубляет образ своего героя, перенося повествование в область вечных проблем человеческого бытия.
Важно отметить, что сам Дж. Фаулз, относясь с уважением к мировым религиям, не принимал идеи Бога как персонифицированной сущности. В книге «Аристос» (1964) он так определяет свое понимания этой философской категории: «Бог» - это положение. Не сила, не существо, не воздействие. Не «он», не «она», не «оно» («God» is a situation. Not a power, or a being, or an influence. Not a «he» or a «she», but an «it»»); «Бога» нет, но его не-бытие вездесуще, как вездесуще и его воздействие («God» is not; but its not-being is universally present, and universally affects»); «Бог» <…> положение, а не личность» («God» <…> is a situation and not a person»); «Бог» есть энергия, порождающая все вопросы и искания <…> изначальный источник всех желаний» («God» is the energy of all questions and questing <…> the ultimate source of all action and volition») [Фаулз 2006: 31, 33, 37, 40; Fowels 2004: 22, 23, 25, 28].
Писатель обращается к античному и христианскому мифу как к универсальному языку, как к способу повествования, который, благодаря своей специфике, наиболее полно может донеси его мысль.
Роман Дж. Фаулза «Женщина французского лейтенанта» - это книга о духовном восхождении человека. Герой проходит через тяжелые психологические испытания, чтобы обрести свою подлинную личность, чтобы понять, что «смысл жизни не ограничивается пассивным существованием, но является творческим процессом, выражением своего «я» [Фрейбергс 1986: 15]. Как Одиссей, Тезей, Эдип и Христос, Чарльз Смитсон своим духовным путешествием повторяет последовательность универсальных событий человеческого бытия - нисхождение в смерть и восхождение в возрожденную жизнь. Образ Сары Вудраф вбирает в себя образы Калипсо, Ариадны, сирены, сфинкса, а также Исиды, Артемиды, Персефоны (Прозерпины), Деметры (Цереры) как ипостасей единого образа Богини-матери. Вследствие этого она становится многогранным и универсальным символом Истины, подлинной человеческой сути, голос которой никогда не перестанет звучать в человеке.
Поводя итог, можно сказать, что в романе «Женщина французского лейтенанта» Дж. Фаулз плодотворно использует образы и сюжетные элементы античного и христианского мифов. За счет этого писателю удается создать текст большой семантической и информационной плотности: каждое действие героев и каждый эпизод романа получают отражение в пространстве духовного опыта человечества. Мифологический интертекст расширяет временные и пространственные границы романа, углубляет его философское содержание.
Литература
Библия. - М.: Российское библейское общество, 2006. - 1217 с.
Мифы народов мира. Энциклопедия в 2-х томах. - М.: Российская энциклопедия, 1994.
Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: АЗЪ, 1995. - 928 с.
Фаулз Д. Аристос / пер. с англ. - М.: АСТ., 2006. - 348 с.
Фаулз Д. Кротовые норы / пер. с англ. - М.: АСТ., 2003. - 702 с.
Фаулз Д. Любовница французского лейтенанта / пер. с англ. - СПб.: Азбука-классика, 2003. - 544 с.
Фрейбергс В.Л. Самобытность литературного таланта Джона Фаулза // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. - Тарту. Вып. 945, 1992. - С. 50-57.
Фрейбергс В.Л. Творческий путь Джона Фаулза: автореф. дис. ... канд. филол. наук. - Рига, 1986. - 26 с.
Червякова Д.Ю. Гендерный аспект процесса самопознания в романах Джона Фаулза // Культурно-языковые контакты. Вып. 9. - Владивосток: Изд-во ДВГУ, 2006. - С. 433-441.
Fowles Jh. The Aristos. London: Vintage books, 1980. 220 p.
Fowles Jh. The French Lieutenant's Woman. London: Vintage books, 2004. 448 p.