Говоря о стилистическом разнообразии переводов, необходимо принимать во внимание тот факт, что разные эпохи различно воспринимали и трактовали средневековую литературу. В статье «Стилевое разнообразие `Песни о Роланде' в интерпретации французских и русских переводчиков конца XIX-XX вв.» Смолицкая О. Стилевое разнообразие `Песни о Роланде' в интерпретации французских и русских переводчиков конца XIX-XX вв. // Centaurus: Studia classica et mediaevalia. 2010. № 7. С. 2 О. Смолицкая сранивает перевод «Песни…» Де ла Барта и Ярхо, объясняя их стилистическое различие в первую очередь веяниями эпохи. В XIX веке в поэме видели прежде всего произведение «соотнесенное с `высоким стилем' в его классическом понимании». Именно поэтому перевод Л. Готье на французский, а также перевод де Ла Барта акцентируют внимание главным образом на сочетании «воинской и христианской доблести»55-268.
Смолицкая О. Стилевое разнообразие `Песни о Роланде' в интерпретации французских и русских переводчиков конца XIX-XX вв. С. 255.. Позднее жанры эпоса стали восприниматься как «низкие», народные - этим можно объяснить смену регистра и использование сниженной лексики в переводах Ярхо и Корнеева.
Так, например, выполняя перевод эпизода «Плач Роланда по погибшим соратникам» (ст. 1853-1865), де Ла Барт достигает эмоционального напряжения за счет обилия восклицаний, «которых нет в оригинале» Смолицкая О. Стилевое разнообразие `Песни о Роланде' в интерпретации французских и русских переводчиков конца XIX-XX вв. С. 261., а также «за счет высокой лексики» Там же.: переводчик использует славянизмы «благий» и «отчизна». Перевод этой лессы Ярхо, напротив, наполнен словами, неуместное употребление которых вызывает «невольный комический эффект» Там же. (например, слово «освоил» в значении «завоевал», которое переводчик использует для сохранения рифмы).
Еще один эпизод «плача», анализ которого приведен в статье Смолицкой - «Плач Роланда над погибшим Тюрпеном» (ст. 2246-2258). Основной сложностью, с которой столкнулись переводчики в данном фрагменте, был резкий «переход от `натуралистического' описания смертельной раны архиепископа <…> к перечислению его заслуг и молитвенному призыванию» Там же.. В своем переводе де Ла Барт избегает подробностей описания раны («Из тела вышли внутренности, мозг // Покрыл чело…» Песнь о Роланде / Пер. Ф. де Ла Барта. С. 127.), а Ярхо использует не самые удачные глаголы «вытечь» (по отношению к кишкам) и «пучатся» («Мозги глядят и пучатся сквозь щели» Песнь о Роланде. По оксфордскому тексту / Пер. со старофранцузского, вступ. ст. и примечания Б.И. Ярхо. С. 189.), которые производят «неожиданный комический эффект» Смолицкая О. Стилевое разнообразие `Песни о Роланде' в интерпретации французских и русских переводчиков конца XIX-XX вв. С. 263.. Перевод Корнеева гораздо более реалистичен, и именно на примере этого эпизода можно проследить колоссальное различие в восприятии средневекового эпоса в XIX и XX веках. Смолицкая отмечает, что для средневековых слушателей поэмы «здесь не было неуместного `натурализма': рыцари-воины хорошо знали, каковы бывают последствия тех или иных ран, нанесенных холодным оружием» Смолицкая О. Стилевое разнообразие `Песни о Роланде' в интерпретации французских и русских переводчиков конца XIX-XX вв. С. 262., однако в то время, когда Корнеев выполнял свой перевод, описания такого рода воспринимались как показатели «низкого стиля», как раз характерного (с точки зрения литературоведов того времени) для средневекового эпоса. Именно поэтому перевод Корнеева нарочито физиологичен и натуралистичен: «Из тела внутренности выпадают, // Сочится мозг, течет на лоб из раны», «Почуял граф, что смерть его близка, // Что мозг ушами начал вытекать» Песнь о Роланде / Пер. Ю. Корнеева. М.: Художественная литература, 1976..
Таким образом, можно проследить изменения в восприятии средневековой литературы переводчиками-медиевистами в XIX и XX веках. Выполняя свои переводы, литературоведы руководствовались в первую очередь своими представлениями о том, какое место песни о деяниях занимали в средневековой системе жанров. Именно поэтому переводы XIX века, когда поэма воспринималась как «высокий жанр», выполнены высоким стилем и насыщенны патетической и архаичной лексикой, а комические и натуралистические эпизоды удалены или заменены на более нейтральные (причем это касается и перевода де Ла Барта на русский язык, и перевода Леона Готье на французский). XX век резко меняет свое представления о жанре эпической поэмы, относя ее скорее к низкому стилю народной литературы, лишенной автора - этому восприятию жанра мы обязаны более близкому к оригиналу переводу ироничных или натуралистичных сцен, выполненному Корнеевым.
На этом фоне перевод Мандельштама больше похож на литературный эксперимент: это заметно и на уровне строфики (поэт выборочно переводит основные фабульные эпизоды (четырем из которых дает заголовки), не сосредотачиваясь на военных действиях или эпизодах «второго плана»), и на уровне лексики (одновременное преднамеренное использование различных лексических пластов). Не всегда верные переводы числовых обозначений у Мандельштама также указывают на экспериментальность его текста. При этом, несмотря на то, что перевод Мандельштама является стихотворным, переводчик зачастую приближает его к прозаическому, бытовому тексту: как за счет ритмики, так и за счет использования большого количества нейтрально окрашенной (или даже сниженной) лексики.
Глава 4. «Коронование Людовика», «Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь» и «Берта - Большая нога» в переводе О. Мандельштама
В последней главе нашей работы мы обратимся к следующим переводам Мандельштама: «Коронование Людовика» Мандельштам О.Э. Коронование Людовика // Мандельштам О. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 2. Стихи и проза 1921-1929. М., 1993. С. 130 - 134. , «Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь» Мандельштам О.Э. Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь (отрывки) // Мандельштам О. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 2. Стихи и проза 1921-1929. М., 1993. С. 122-130. и «Берта - Большая нога» Мандельштам О.Э. Берта - Большая нога // Мандельштам О. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 2. Стихи и проза 1921-1929. М., 1993. С. 139-142. .
«Коронование Людовика» - французская эпическая поэма первой трети XII века (ок. 1130 г.), написанная традиционным десятисложным ассонансированным стихом. Поэма сохранилась в составе семи рукописей, которые содержат в себе также другие фрагменты цикла. Как и для остальных переводов старофранцузского эпоса, для перевода «Коронования Людовика» Мандельштам сделал основную фабульную «выжимку» сюжета поэмы: Карл Великий венчает на царство будущего Людовика Благочестивого и сразу же умирает. Власть в стране пытается захватить Арнеис Орлеанский, но ему мешает Гильом Оранжский: в порыве гнева он убивает предателя, а Людовик получает законную императорскую корону.
В отличие от Мандельштама, Ю.Б. Корнеев, который также выполнил перевод данной поэмы, переводит «Коронование Людовика» целиком. Кроме того, как и для перевода «Песни о Роланде», он выбирает белый 5-стопный ямб, в то время как Мандельштам останавливается на выборе сложного для анализа аморфного двухчленного стиха: как пишет М.Л. Гаспаров, перевод отрывков старофранцузского эпоса Мандельштама «тяготеет к 6-сложным полустишиям: это как бы еще более расшатанный (6+6)-сложник “Сыновей Аймона”» Гаспаров М.Л. Стих переводов О. Мандельштама из старофранцузского эпоса. С. 125.. Исходя из этого, можно сделать вывод, что «работа над «Сыновьями Аймона» велась раньше и дала инерцию для выбора <…> размера “Коронования”» Там же.. За счет выравнивания двух полустиший Мандельштаму удается прозаизировать общий ритм текста.
Как и в случае с «Песней о Роланде», текст Корнеева Коронование Людовика / Пер. Ю. Корнеева. Вступ. ст. Н. Томашевского. М.: Художественная литература, 1976. С. 147 - 217. (Здесь и далее цитирование по этому изданию) тяготеет к обилию славянизмов и архаизмов, что следует из его задачи советского переводчика. Так, уже в первой строфе он использует устаревшее словосочетание «Честные господа». Мандельштам в данном случае дословно переводит старофранцузское обращение «Seignor baron» - «Господа бароны». Интересно отметить, насколько различно переводчики трактуют основной посыл рассказа о короновании Людовика, представленный в 1 и 2 строфах оригинального текста: «пример хорошо сделанной, подходящей песни» («un essemple d'une chanзon bien faite et avenante» Le Couronnement de Louis. Chanson de geste du XIIe siиcle / йditйe par Ernest Langlois. Paris: Librairie Honorй Champion, 1965. P. 1.) у Корнеева превращается в строку «Пристойным вас потешим мы рассказом» Коронование Людовика / Пер. Ю. Корнеева. С. 147. (то есть переводчик ставит перед собой в первую очередь развлекательную задачу), а у Мандельштама - во фразу «извлечь хороший урок из прекрасной складной песни, приятной на слух» Мандельштам О.Э. Коронование Людовика. (здесь задача ровно противоположная - дидактическая, что полностью соответствует духу и слову оригинального текста).
Как и в случае с другими переводами, Мандельштам использует сразу несколько стилистических пластов: фольклорные слова и выражения («Жиронда-вода», «горе мне») Отметим также, что и Мандельштам, и Корнеев сохраняют оригинальное выражение «девяносто девять царств» - характерное для фольклора использование «священных», «магических» чисел., сниженную лексику («на кафедру <…> влез», «одряхлел», «запереть урода»), разговорную («меня околпачили») и современную переводчику лексику («взятка»). Интересно отметить, что Мандельштам усложняет свой текст, когда вместо пословного перевода земель (именно так это сделано у Корнеева: «Он покорил и немцев, и баварцев, / Бретонцев, и анжуйцев, и нормандцев, / Наваррцев, и тосканцев, и ломбардцев» Коронование Людовика / Пер. Ю. Корнеева. С. 147.) он выбирает более поэтические синонимы: «баварская марка» и «алеманский круг» (то есть немецкие земли).
Тем не менее, перевод Мандельштама оказывается более точен по отношению к оригиналу. Так, например, фразу «S'ensi nel fait, donc pert France son los; / Ce dit l'estoire coronez est a tort» Le Couronnement de Louis. Chanson de geste du XIIe siиcle. P. 2. Мандельштам переводит почти дословно: «Легко теряет Францию неотмщенный король, / Так говорит преданье, - он коронован зря» Мандельштам О.Э. Коронование Людовика. Корнеев же почти полностью изменяет структуру предложения и смысл переводимой фразы: «А кто позволит Францию бесчестить, / Тому златой венец носить невместно» Коронование Людовика / Пер. Ю. Корнеева. С. 148..
Тенденция восприятия эпоса как «низкого» жанра в XX веке прослеживается на примерах обоих переводов «Коронования Людовика»: в своем переводе Корнеев не избегает ни сниженной лексики, ни грубых речевых оборотов («Он за волосы Эрнеиса сгреб, / По шее двинул правым кулаком, / Сломал злодею горловую кость. / Предатель рухнул и, как пес, издох» Коронование Людовика / Пер. Ю. Корнеева. С. 151.). Однако Мандельштам, в данном отрывке следуя за оригинальным текстом, хоть и не избегает «натуралистических» выражений, выбирает более нейтральный стиль перевода: «Опустил ему на темя тяжесть левой руки, / Опрокинул навзничь так, что хрустнули позвонки. / Позвоночник - столб жизни без намеренья сломал. / Мертвого на землю бросил, прямо к своим ногам» Мандельштам О.Э. Коронование Людовика..
«Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь» - поэма из «Королевской жесты», датируемая второй половиной XII века, была крайне популярна среди современников: на это указывает большое количество переизданий и несколько иноязычных переработок поэмы, несмотря на то что оригинальный старофранцузский вариант «Паломничества…» сохранился в единственной рукописи, которая была похищена из Британского музея в 1879 году.
Прежде чем приступить к анализу поэмы у Мандельштама, необходимо вспомнить о том, что большая часть исследователей считает, что поэма представляет собой пародию на крестовые походы, а значит, может быть названа комической. В некоторых изданиях поэма публикуется в разделе «L'Йpopйe pour rire» L'Йpopйe pour rire. Le Voyage de Charlemagne а Jйrusalem et а Constantinople at Audigier / йdition prйsentйe et annotйe par A. Corbellari. Paris: Honorй Champion, 2017., то есть «Эпос для смеха». Тем не менее, ряд исследователей также сходится во мнении, что посещение императором Иерусалима - лишь небольшое отступление, которое не должно отвлекать читателей от главного события поэмы: таким образом, «настоящей целью путешествия становится Константинополь, а не Иерусалим» Sturm S. The Stature of Charlemagne in the `Pиlerinage'. P. 6..
Как кажется, такая полемика вокруг поэмы была на руку Мандельштаму, который, как уже было показано примере других переводов, часто прибегал к соединению в своих текстах нескольких (противоречащих друг другу) лексических пластов. Но если в других переводах такой подход выглядит скорее как творческий эксперимент, то в случае с «Паломничеством…» выбор разноплановой лексики кажется более обоснованным.
Мандельштам начинает перевод лессы не с самого начала и сразу же допускает ряд неточностей (едва ли случайных): вместо слова «Flum» (т.е. «река» - такое значение зафиксировано в словарях, но в поэме превращено в топоним Мандельштам О.Э. Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь (отрывки).), которое переведено на современный французский как Danube (Дунай) L'Йpopйe pour rire. Le Voyage de Charlemagne а Jйrusalem et а Constantinople at Audigier. P. 135., переводчик использует топоним Лалис, то есть город Лаодицея в Малой Азии Мандельштам О.Э. Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь (отрывки)., которую Мандельштам, однако, называет рекой.
Кажется интересным, что в данном случае Мандельштам использует гораздо меньше сниженной лексики и не так сильно играет на языковых контрастах, как в остальных переводах. Большая часть поэмы переведена нейтральной лексикой, в которой появляется лишь несколько вкраплений разговорного стиля (например: «Здесь еще никто сидеть не дерзнул» Мандельштам О.Э. Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь (отрывки). вместо оригинального «Ainz n'i sist hume ne unkes pus uncore» / «Jamais personne ne l'avait fait, et nut ne le refit plus jamais» L'Йpopйe pour rire. Le Voyage de Charlemagne а Jйrusalem et а Constantinople at Audigier. P. 136., т.е. «Никто раньше здесь не сидел и никто уже этого больше не сделает»).
Однако это вовсе не значит, что Мандельштам отказывается от языковой игры и сочетания различных стилистических пластов: в этой поэме его литературный эксперимент становится еще более утонченным и как бы скрытым за нейтральной лексикой перевода. Так, например, интересно проследить, как переводчик до неузнаваемости видоизменяет старофранцузское слово «eschut» («espion», т.е. «шпион», «соглядатай»): Мандельштам заменяет нарицательное существительное на имя собственное и также играет с разговорным значением слова «втирать» (имя персонажа Втируша, вероятно, происходит от разговорного выражения «втираться в доверие»).
Не менее внимательно подходит Мандельштам и к переводу французского глагола «gaber» (в переводе Алэна Корбелари L'Йpopйe pour rire. Le Voyage de Charlemagne а Jйrusalem et а Constantinople at Audigier. P. 135. используется существительное «gageure», т.е. «пари» или «вызов», что достаточно точно отражает суть словестной игры пэров Карла Великого). Русский переводчик выбирает слово «хвалить», образуя от него различные однокоренные и синонимичные слова: «бахвальство» («Сейчас начнется бахвальство князей» Мандельштам О.Э. Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь (отрывки).), «похваляться» («Похваляйтесь, племянник Роланд» Там же.), «похвальба» («Не хотите ль загнуть похвальбу» Там же.), «хвастануть» («Господа, дайте мне хвастануть» Там же.), «хорохориться» («Пусть хорохориться Ожье» Там же.), «похвалиться» («Князь Наймон, похвалитесь, как следует» Там же.), «хвалиться» («Пусть хвалится мой дядя» Там же.) и т.д. Такой разнообразный выбор лексики кажется не случайным: таким образом Мандельштам заменяет разнообразие временных форм, использованных в оригинале (gabber, gabbez, aberez, gaberai, gaberat).