При согласовании этого решения на заседании бюро окружкома возникли резкие разногласия между зав. орготделом окружкома Миллером, инструктором обкома В.П. Шахгильдяном и руководителем пропагандистской группы ЦК Быстрых, с одной стороны, и остальными членами и кандидатами в члены бюро Нижнетагильского окружкома - с другой. Победила точка зрения окружкома партии. В результате решение контрольной комиссии было пересмотрено: постановили отменить запрет занимать Бартову ответственные посты и недопустимость его ввода в руководящие органы. На заседании выступил редактор окружной газеты «Рабочий» В.Е. Бузунов, который охарактеризовал Бартова «как жертву нового курса партии». Имелась в виду установка высшего партийного руководства на развитие самокритики. Председатель окружной контрольной комиссии Калнин не стал отстаивать свою позицию и согласился пересмотреть дело Бартова (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 112).
В целом линия поведения окружного руководства заключалась в стремлении минимизировать последствия разбирательств по злоупотреблениям и девиантному поведению окружных и районных руководящих партийносоветских работников, в вынесении им по возможности мягкого наказания (без исключения из партии и привлечения к уголовной ответственности, перевод на другое место работы). В своей докладной записке член Президиума ЦКК ВКП (б) Н.М. Осьмов указывал: «В отношении работы окр[ужной] КК должен сказать, что в отношении ответственных] работников она не проявила решительных мер борьбы. В этом отношении неправ и окружком, смягчая решения окр[ужной] КК» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 17). Непримиримый борец с пороками в партийной среде заведующий орготделом окружкома Миллер отмечал, что «проявленная линия бюро ОК по Кушвинскому делу не случайная» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 111).
Вместо того чтобы направить свою энергию на решительное устранение выявленных недостатков, руководство Нижнетагильского округа начало гонения против тех, кто обнародовал негативные факты из жизни кушвинской партийно-советской верхушки. Возмутитель спокойствия рабочий корреспондент Андреев был исключен из рабкоров и снят с работы. Андреев работал счетоводом на Кушвинском заводе. Для установления правильности его увольнения была организована большая экспертная комиссия «в составе: народного следователя Жукова, 3-х опытных бухгалтеров и одного счетовода» (РГАСПИ Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ).. Ф. 17. Оп. 69. Д. 615. Л. 69 об.). Естественно, комиссия нашла многочисленные нарушения в работе Андреева и подтвердила правильность увольнения. Окружная контрольная комиссия сделала заключение, что «доводы в газетной заметке, что увольнение Андреева связано с его рабкоровской деятельностью являются необоснованными. Комиссия считает, что увольнение вполне законно» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 69. Д. 615. Л. 69 об.).
«Тоже самое было сделано в отношении Банных, который был исключен из партии» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 12). Однако на требование райкома РКП (б) сдать партийный билет Банных ответил отказом: «руки грязны у райкома, чтобы я им отдал билет» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 69. Д. 615. Л. 74). Помимо административного нажима рабкор И.А. Банных испытал на себе физическое воздействие со стороны обличаемых им ответственных работников. 20 мая 1928 года к нему на улице подошел заведующий отделением «Урал - торга» В.И. Селиванов, взял за руку со словами: «Что ты треплешь на меня, как баба», и затеял с ним драку (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 69. Д. 615. Л. 69).
В постановлении Нижнетагильской окружной контрольной комиссии от 2 июня 1928 года отмечалось, что «рабкоры Андреев и Банных явно злоупотребляют званием рабкоров (рабкор Андреев дошел до прямого неподчинения ответработникам завкома, Банных за ряд безобразий исключен из партии) и ведут разлагающую работу среди масс (заявление б[ез] п[артийным] рабочим: «один РК разогнали и этот разгоним», обвинение партии в трудностях с хлебоснабжением». В связи с этим предлагалось поставить вопрос перед областной контрольной комиссией и редакцией газеты «о целесообразности оставления их рабкорами «Уральского рабочего»» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 69. Д. 615. Л. 76-76 об.). Это предложение контрольной комиссии было поддержано бюро Нижнетагильского окружкома партии (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 69. Д. 615. Л. 75). Однако областная контрольная комиссия приняла другое решение. Рабкоры Андреев и И.А. Банных были восстановлены в своих правах, а Банных восстановлен в партии (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 12).
Рабкор Андреев уже давно досаждал свой деятельностью окружному руководству. Начиная с 1925 года он писал критические заметки, публиковавшиеся в «Правде», «Гудке», «Уральском рабочем» и других газетах. Редакции газет отправляли информацию в окружную контрольную комиссию для реагирования, а она спускала ее по инстанции уполномоченному окружной контрольной комиссии по Кушвинскому району, т.е. фактически к тем, о ком и писал Андреев. В результате «начиная с [19] 25 г. против рабкора Андреева ведется определенная травля, снимают с него всякие допросы, все это за то, что он много пишет о всяких недостатках» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 12-13).
Неудобной фигурой в этом плане был также заведующий орготделом Нижнетагильского окружкома партии Миллер, который был тагильскому руководству как кость в горле. Он не был для них своим, потому что был назначен на эту должность обкомом партии совсем недавно, в марте 1928 года. Его воспринимали как чужака, как креатуру областного руководства. Окружные партийные руководители хотели избавиться от него, так как были уверены, что «обком послал заворга, дав ему поручение организовать оппозицию против ОК» (РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1444. Л. 52). К тому же он оказался честным, принципиальным коммунистом и своей непримиримой позицией мешал окружным начальникам замять «кушвинское дело» и другие дела, связанные со злоупотреблениями и проступками окружных и районных ответственных работников. В общем, мешал спокойно жить.
По этим причинам Миллеру приходилось работать в непростой обстановке. Окружное партийное руководство всячески препятствовало его работе: «ему не дают возможности даже выехать на места ознакомиться [с обстановкой]» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 17). Фактически он находился в режиме изоляции. Он сообщал по этому поводу в Уралобком ВКП (б): «с моей стороны неоднократно указывалось членам бюро, что обстановка вокруг меня, как заворга ОК является ненормальной. Вопросы орготдела ставились на бюро и в секретариате без ведома зав. орготделом] секретарем или зам. орг[отдела]» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 112). Его отстранили от решения кадровых вопросов, находящихся в прямой компетенции заведующего орготделом окружкома. «Важнейшие вопросы укомплектования работниками, как аппарата орготдела ОК, так и руководящими работниками районов, например: о зам. заворге, инструкторе ОК, секретаре Тагильского, Алапаевского, Лялинского, Н[ижне] туринского, Висимского, Кытлымского и др[угих] РК, прорабатывались и вносились на бюро не орготделом, а персонально и только секретарем ОК» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 101. Л. 113).
Позднее в Кушву выехала специальная комиссия во главе с председателем областной контрольной комиссии А.И. Ларичевым. В состав комиссии были включены А.Н. Гусев - заведующий агитационно-пропагандистским отделом обкома; И.Ф. Масленников - ответственный секретарь Нижнетагильского окружкома ВКП (б); член бюро обкома ВКП (б) Филов и В.П. Шахгильдян - ответственный инструктор обкома. В начале лета из Москвы для проверки работы Нижнетагильского окружкома, и в частности для разбирательства в кушвинской ситуации, прибыл высокопоставленный партийный работник - член Президиума ЦКК ВКП (б) Н.М. Осьмов.
В результате работы областной комиссии среди ответственных руководителей района были выявлены «частые случаи попоек, развратничания, рост растрат» (Постановление бюро Уралобкома ВКП(б) // Уральский рабочий. 1928. 20 мая. С. 3). Как отмечают А.Я. Лившин и И.Б. Орлов, в 1920-х годах «пьянство провинциального начальства зачастую носило откровенно вызывающий характер, превращаясь в образ жизни, в одну из фундаментальных характеристик облика Советской власти на местах» [4: с. 79]. Рост растрат был вполне объясним, ведь за удовольствия ответственным работникам надо было платить и желательно не из своего кармана. Выяснилось, что члены районного руководства «творили всяческие безобразия, разложились, делали даже уголовные преступления и под сенью райкома партии такие «члены партии» продолжали оставаться в партии» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 167. Л. 91).
Подобное поведение ответственных работников вызывало сильное раздражение у местного населения и рядовых коммунистов. Однако в кушвинской партийной организации руководство пресекало любую критику в свой адрес, практика самокритики со стороны руководства района также не приветствовалась. Коммунисты, высказывавшие свое недовольство сложившейся ситуацией, «наталкивались, в лучшем случае, на невнимательность к ним райкома и сопротивление, угрозы и определенный зажим со стороны отдельных руководителей из верхушки организации» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 167. Л. 91). Заведующий орготделом окружкома Потаскуев «по всеобщему признанию занимался тем, что одергивал тех, кто выступал с критикой и этим вселял такой страх, что убивал всякие попытки критики» (Уроки Кушвинского дела // Уральский рабочий. 1928. 27 мая. С. 2). Местные партийцы жаловались проверяющим на «нетактичные окрики по адресу выступающих со стороны ответруководителей РК, отдельные коммунисты, как в беседах с членами комиссии, так и на собрании актива, уклонялись от критики по адресу райкома» (Постановление бюро Уралобкома ВКП (б) // Уральский рабочий. 1928. 20 мая. С. 3), видимо, считая, что комиссия ничего не решит, уедет, а им здесь жить.
Такими действиями районные «вожди» грубо нарушали установку И.В. Сталина и высшего партийного руководства страны на всемерное развитие самокритики и борьбу с семейственностью. С трибуны XV съезда партии Сталин разъяснял коммунистам важность самокритики: «Если мы […] будем закрывать глаза на наши недочеты, будем разрешать вопросы семейным порядком, замалчивая взаимно свои ошибки и загоняя болячки вовнутрь нашего партийного организма, - то, кто же будет исправлять эти ошибки, эти недочеты? Разве не ясно, что мы перестанем быть пролетарскими революционерами, и мы наверняка погибнем, ежели не вытравим из своей среды эту обывательщину, эту семейность в решении важнейших вопросов нашего строительства? Разве не ясно, что, отказываясь от честной и прямой самокритики, отказываясь от честного и открытого исправления своих ошибок, мы закрываем себе дорогу для продвижения вперед, для улучшения нашего дела, для новых успехов нашего дела?» [6: с. 70-71].
По результатам проверки комиссии было принято решение бюро Уралобкома ВКП (б) по «кушвинскому делу». В постановлении бюро Уралобкома отмечалось: «Моральное состояние части районного и, в особенности, кушвинского городского актива неудовлетворительно». Отмечены многочисленные случаи нездоровых проявлений в среде партийно-советских ответственных работников. Однако «борьба с этими явлениями ведется явно недостаточно и неправильными методами: вместо необходимой мобилизации общественного партийного мнения вокруг них, ограничиваются личным внушением со стороны секретаря или заворга РК. Такой метод придавал борьбе семейный характер и порождал среди рядовых членов партии недовольство бездействием РК.
Руководители районной организации и партактива Кушвы не проявляли достаточной чуткости к указаниям отдельных товарищей [другими словами, игнорировали. - С.В.] на безобразия со стороны ряда ответственных работников и не принимали необходимых мер по их решительному изживанию» (Постановление бюро Уралобкома ВКП (б) // Уральский рабочий. 1928. 20 мая. С. 3).
Уралобком ВКП (б) подверг критике попытки районного партийного руководства замолчать дело, а также методы решения проблемы, которые были охарактеризованы как семейственные. Отмечалось, что «секретарь РК т Кусков и заворг РК т Потаскуев не только не пошли навстречу попыткам отдельных партийцев дать делу судебный ход, но даже противодействовали этому, прибегая преимущественно к личному внушению, не мобилизовав вокруг дела о притоне партийного общественного мнения. Уполномоченный КК по району тов. Елесин проявил недопустимую медлительность и нерешительность в своей работе». Нижнетагильскому окружкому партии было вынесено порицание за то, что «кушвинское дело» не было вынесено на обсуждение окружкома, «хотя оно было известно руководящей части ОК», а также за то, что «окружком, зная о безобразиях в Кушве, не информировал своевременно обком» (Постановление бюро Уралобкома ВКП (б) // Уральский рабочий. 1928. 20 мая. С. 3).
Вскрытие неприглядных фактов из жизни районного партийно-советского актива повлекло за собой организационные выводы. Всем членам бюро райкома партии (Кускову, Потаскуеву, Башорину, Жуковой, Тягунову, Болотову, Синякову, Шубину, Бронских) был объявлен выговор «за противодействие судебному разбирательству, за мягкость решения по делу Шубина, Бессонова и др[угих] и за отсутствие достаточной чуткости к заявлению рядовых партийцев по поводу безобразий отдельных ответработников». Партийно-советская верхушка района понесла наказание: были сняты со своих должностей ответственный секретарь райкома партии Кусков и зав. орготделом райкома Потаскуев, председатель горсовета Бессонов. Бессонов и Шубин были выведены из состава бюро райкома ВКП(б). Также сняли с работы председателя фабрично-заводского комитета Кушвинского завода И.С. Коньшина (Постановление бюро Уралобкома ВКП (б) // Уральский рабочий. 1928. 20 мая. С. 3). Знающие Коньшина люди характеризовали его как человека, «занимавшегося систематическим пьянством. Райком знал об этом, но ничего не предпринимал» (ЦДООСО. Ф. 4. Оп. 6. Д. 167. Л. 93). В конце мая прошла районная партийная конференция, на которой избрали новый состав райкома партии. Областной прокуратуре было поручено закончить следствие и привлечь к ответственности виновных и бездействовавших представителей власти.