1) осуществлять уголовное преследование лиц, «наиболее ответственных» за преступления, подпадавшие под юрисдикцию МТБЮ и МТР;
2) рассматривать апелляции на решения этих трибуналов;
3) оказывать помощь в розыске скрывающихся от международного правосудия лиц, чьи дела были переданы государственным властям, а также производить наблюдение за производством по делам, переданным в национальную юрисдикцию, «для гарантии справедливого и беспристрастного разбирательства».
В доктрине указывается на существующую неопределенность относительно того, как и в какой мере деятельность указанного Механизма должна быть связана с ранее вынесенными решениями МТБЮ и МТР (т.е. признаются ли эти решения в качестве «прецедентно обязательных»), а также на возможность необоснованной передачи дел в национальные юрисдикции [19, р. 948-950; 20].
О перспективах Международного уголовного суда как перманентного органа международной уголовной юстиции
Принятие в 1998 г. Римского Статута МУС должно было ознаменовать наступление новой эры международной уголовной юстиции. По крайней мере, таковы были ожидания подавляющего большинства. Сам по себе Римский Статут МУС является уникальным документом, наиболее последовательно определяющим принципы международного уголовного права, признаки преступлений против мира и безопасности человечества (человечности), «высокие» стандарты доказывания, основания и пределы производства в постоянно действующем органе международной уголовной юстиции и пр. Его по праву можно назвать современным «Международным уголовным кодексом», воплотившим лучшие достижения международно-правовой и уголовно-правовой мысли различных правовых систем [21, р. 587-590]. Реальность оказалась хуже самых пессимистичных прогнозов. Если «материально-правовые» нормы Римского Статута МУС получили в целом одобрение (в 2018 г. ожидается вступление в силу новых статей, посвященных преступлению агрессии и установлению юрисдикции в отношении этого преступления), то некоторые нормы процедурного характера, да и имеющаяся скудная практика деятельности самого МУС, породили у многих негативное восприятие. Прежде всего, отрицание у политических кругов значительного количества государств вызвали «процедурные» нормы Римского Статута МУС, предусматривающие:
- возможность вовлечения в процесс государства, не участвующего в МУС, и его граждан (ст. 12);
- возможность повторной уголовной ответственности в «нарушение» принципа ne bis in idem (ст. 20);
- возможность уголовной ответственности глав государств и высших должностных лиц (ст. 27) и передачи лиц под юрисдикцию МУС (ст. 89) [13, с. 31-32; 21, р. 171-174].
Перечисленные нормы стали причиной, по которой Римский Статут МУС не подписали, в частности, Индия, Индонезия, Китай, Турция. Ввиду возможного ущемления национального суверенитета подписи под Статутом отозвали США и Россия (США для обеспечения защиты своих граждан от подпадания под юрисдикцию МУС в 2002 г. приняли Акт о защите американских служащих, а Россия отозвала свою подпись в силу распоряжения Президента РФ от 16 ноября 2016 г. № 361-рп). Гораздо большее количество нареканий вызвала деятельность самого МУС. По состоянию на конец 2017 г. он ведет официальное расследование в 11 ситуациях, в восьми случаях осуществляются предварительные процедуры («изучение ситуации»), производство по трем ситуациям закрыто URL: https://www.icc-cpi.int/pages/situation.aspx..
В трех ситуациях расследование/предварительное изучение осуществляется на территории государств, не являющихся участниками МУС. Ситуация в суданской провинции Дарфур расследуется МУС с 2005 г. по инициативе Совета Безопасности ООН; аналогичное решение было принято по ситуации в Ливии в 2011 г. Предварительное изучение ситуации на востоке Украины проходит по просьбе этого государства. Особенной можно назвать изучение ситуации в Ираке: подозреваемыми являются (в основном) британские военнослужащие, предположительно совершавшие военные преступления в отношении мирного населения на иракских территориях, подконтрольных командованию Великобритании во время вторжения в Ирак под американским командованием.
За более чем 15-летнюю деятельность МУС вынес приговоры в отношении пяти обвиняемых по ситуации в Демократической Республике Конго (приговоры в отношении трех осужденных в настоящее время находятся на обжаловании в апелляционной палате МУС). Из всех 22 ситуаций, по которым принято то или иное решение, 14 приходится на африканские страны; из 42 выдвинутых «персональных» обвинений 37 было адресовано представителям стран Африки южнее Сахары (другие 5 «персонально» обвинены в результате расследования ситуации в Ливии, включая впоследствии убитого М. Каддафи). В зарубежной доктрине такая «избирательность» деятельности постоянного органа международной юстиции получила негативные оценки. По существу, уголовному преследованию со стороны МУС подвергаются представители наименее развитых стран (прежде всего Африки южнее Сахары). Соответственно, создается впечатление о «разочаровании» в деятельности самого МУС, политически ориентированного «лишь на один регион мира». В этом смысле применение международного уголовного права проходит «при общем согласии под знаменем безнаказанности» [22, р. 445-446]. Политической реакцией на деятельность МУС явились попытки «бегства» стран Африки южнее Сахары из постоянного органа международной уголовной юстиции. 27 октября 2017 г. Бурунди стало первым государством, официально покинувшим МУС. В той или иной степени аналогичное намерение прозвучало со стороны еще целого ряда стран этого региона (Гамбия, Кения, Намибия, Уганда, ЮАР).
Существующая практика МУС вызвала в целом отрицательную оценку со стороны российских политических кругов и научной общественности, названную «предубеждением» в отношении «гаагского правосудия» [23, р. 11921195], дополнительно отягченным решением МУС начать предварительную проверку ситуации на востоке Украины (ставшим поводом для отзыва Россией своей подписи под Римским Статутом МУС). Можно ли преодолеть такое «предубеждение»? В принципе да, но сделать этот шаг будет чрезвычайно сложно.
Если задать вопрос о том, нужен ли вообще постоянно действующий орган международной уголовной юстиции, то ответить на него следует положительно. Допуская, что МУС пока еще не приобрел реальный статус эффективно действующего постоянного органа международного уголовного правосудия, что само это правосудие избирательно и рудиментарно, надо признать, что сложившаяся ситуация все же предпочтительнее, чем отсутствие МУС как такового. Конечно, правы те авторы, которые говорят о необходимости вступления в МУС ведущих держав (прежде всего Китая, Индии, России и США), но, глядя правде в глаза, надо признать, что в обозримом будущем это вряд ли случится. Резко отрицательная реакция указанных государств (и не только их) на процедурные нормы Римского Статута МУС, «ущемляющие национальный суверенитет», имеет долгосрочные и неблагоприятные последствия для международной уголовной юстиции. Проще говоря, неучастие в ней этих стран делает международную уголовную юстицию неспособной эффективно решать поставленные задачи.
На извечный вопрос «Что делать?» в настоящее время нет четкого ответа. Но и ничего не делать также плохо. Позволю себе осторожное, но далеко идущее предложение (которое вряд ли будет положительно воспринято многими): а может быть, имеет смысл пересмотреть те нормы Римского Статута МУС, которые вызывают наиболее сильное отторжение у Дели, Пекина, Москвы и Вашингтона?
О роли отдельных государств в развитии международного уголовного права и международной уголовной юстиции
Как ни странно, но одной из основных идей, даже у наиболее авторитетных специалистов, является мысль о правильности и незыблемости гегемонии США и Запада в целом при установлении норм международного уголовного права и определении «правил игры» для международной уголовной юстиции. Например, вызывает недоумение утверждение о том, что, «несомненно, Соединенные Штаты будут играть в этом процессе ключевую роль». На чем же основана эта «ключевая роль»? Оказывается, на том факте, что США принимали «активное участие в учреждении Нюрнбергского и Токийского трибуналов», что «свидетельствует об их в основном непредвзятом отношении к международному уголовному праву». Вот так, ни больше ни меньше. Кроме того, именно США «внесли существенный вклад» в создание международных трибуналов ad hoc [13, c. 31-32]. Куда делась роль СССР/России, Великобритании, Франции и Китая, неизвестно.
Да и дело не в том, какую страну необходимо или возможно признавать «центром силы» для международной уголовной юстиции. Сама постановка вопроса подобным образом не только перечеркивает принцип равенства государств, но и хоронит надежду на то, что международная уголовная юстиция будет именно международной, а не «американской» или чьей-нибудь еще.
По какой причине США и возглавляемый ими западный мир считают себя единственно правомочными определять будущее международной уголовной юстиции, в целом понятно. Однако если есть действительное желание добиться в обозримом будущем реальной и эффективной действующей системы международной уголовной юстиции, необходимо научиться (или вспомнить, как это делается) договариваться на равных условиях, без предварительного диктата и авторитарного установления «правил» в пользу какой-либо одной стороны.
Надо отметить, что осознание этого в общем-то простого и понятного обстоятельства постепенно находит себе дорогу и в западной доктрине, где все чаще высказываются мысли о необходимости учета иного, «не западного» подхода в понимании международного уголовного права и международной уголовной юстиции [24, р. 176-177].
Одна из интересных работ последнего времени так и названа -- «Является ли международное право международным?». Ее автор, А. Робертс, отметила настоящий ажиотаж в западной доктрине по поводу принятия 25 июня 2016 г. совместной декларации России и Китая о повышении роли международного права, названной некоторыми авторами настоящим «вызовом Западной гегемонии в международном праве» [25, р. 291-292]. Что же так возмутило западных коллег в этом документе? То обстоятельство, что Россия и Китай не признают ничьей «особой» роли в международном праве и призывают строить международный правопорядок все государства на равных основаниях. Применительно к рассматриваемой проблеме это означает, что не может существовать никакого «американского международного права» (как, впрочем, и «российского» или «китайского»). Если сама постановка этого вопроса вызывает неприятие у стран Запада, то цель реального создания эффективно действующей системы международной уголовной юстиции становится все более и более недостижимой.
Справедливости ради надо отметить развитие в российской научной среде, если можно так выразиться, обратного эффекта в виде «антиглобалистского» направления, которое приобретает все большее количество сторонников.
«Красная нить» позиции «антиглобалистов» сводится к утверждениям о резко отрицательном влиянии международного уголовного права на российскую уголовно-правовую систему, об однозначном ущемлении наших национальных интересов в сфере международной уголовной юстиции. В преамбуле документа, озаглавленного «Манифест юриста-антиглобалиста», и вовсе утверждается, что антиглобализм как таковой должен стать «неотъемлемой составляющей правосознания российского юриста» [26, с. 182-184].
Позиция «антиглобалистов» в чем-то близка, пожалуй, каждому из нас, но все же надо отделять зерна от плевел. Справедливые рассуждения о недопустимости двойных стандартов при международном уголовном преследовании, о недопустимости и даже вредоносности произвольного вмешательства МУС в сферу национальной уголовной юрисдикции и пр. -- это важнейшие процессуальные проблемы международной уголовной юстиции. Действительно, процедура международного уголовного преследования не просто далека от совершенства. В ряде случаев она представляет собой неоправданное вмешательство во внутренний суверенитет государства. Достаточно еще раз вспомнить, что отказ Индии, Китая, России, США и ряда других ведущих стран от подписания и (или) ратификации Римского Статута МУС основан на неприятии как раз процедурных норм этого документа, ограничивающих национальный суверенитет.
Что совершенно точно -- это то, что нельзя согласиться с уже озвученными призывами к самоизоляции России от участия в формировании системы международной уголовной юстиции (в меньшей мере -- международного уголовного права). Это -- путь в никуда, ведь развитие национальной правовой системы в условиях искусственно созданной автаркии -- путь в никуда.
Да, в нашем обществе сейчас сильна «обида» на Запад, и во многом вполне справедливая. Но, в конце концов, США и Запад в целом -- это далеко не весь мир. Надо использовать все имеющиеся и потенциальные возможности для расширения влияния России (в том числе и юридического влияния) вовне. И одним из наиболее действенных инструментов эффективной деятельности нашей страны на международной арене как раз является ее как можно более активное участие в развитии международного уголовного (и не только уголовного) права и международной уголовной юстиции. Показательно, что необходимость этого хорошо понимало руководство бывшего СССР, самым тесным образом участвовавшего в создании основ современного международного права.
Полагаем, что Российская Федерация именно ради достижения национальных интересов должна активно участвовать в формировании международного уголовного права и международной уголовной юстиции, выполнять взятые на себя обязательства международно-правового характера (в том числе в уголовно-правовой сфере) либо выходить из таких соглашений при невозможности соблюсти собственные национальные интересы.
Общий вывод
В настоящее время международная уголовная юстиция не просто стоит «на перепутье», а переживает глубокий кризис. Прекращение деятельности международных трибуналов ad hoc и рудиментарное судопроизводство в МУС только усугубили это состояние.