Напротив, Ланнау соглашался с текстом Ригоре и последовал за Дюпэном107 и Флери108. Те отрицали, что были латинские переводы с греческого языка в XIII веке; как раз они противоречили историку Филиппа Августа.
Происхождение этих версий мне кажется достаточно показательно. Декрет собора в Париже, указывая на книги naturali philosophia et commenta109, представляет доказательство, касающееся версий переводов с арабского языка, ибо это единственные переводы с комментарием. Это замечание, как раз и не ускользнуло от Манси110: ученый муж отметил различия, существующие между историками, относительно приговора книг Аристотеля, и, обратив внимание на слово commenta, дал заключение, что слово это указывает на комментарии Аверроэса; следовательно, речь шла об арабо-латинских переводах.
Свидетельства современных авторов подтверждают такую данность. Альберт показывает нам, что тот же компилятор, кому мы обязаны книгой de Causis111, опубликовал улучшенный трактат по Физике. Pervenit ad nos per eumdem modum Physica perfecta112. Роджер Бэкон передает, что в Париже долго противились философии природы и метафизике Аристотеля, изложенной Авиценной и Аверроэсом; те, кто пользовались этими трудами, были осуждены. В Opus tertium он иначе и менее точно говорит о том, что сказал: Theologi Parisius et episcopus, et omnes sapientes jam ab annis cirsiter quadraginta damnaverunt et excommunicaverunt libros naturales et Metaphysicae Aristoteles quae nunc ab omnibus recipiuntur 113.
Два пассажа, кроме того, что проясняют проблему, показывают, когда Роджер Бэкон учился в Париже и когда он составил свой Opus Tertium. Наконец, я представил две арабо-латинские версии Физики Аристотеля, что доказывает, что произведение первоначально стало известно таким путем. Следовательно, нет сомнений в происхождении версий из постановления 1209 года. Хотя осужденные книги, представляют ли они Физику или, если хотите, полную Метафизику Аристотеля? Я так не думаю.
В середине XII века, когда арабских переводов Аристотеля не было у латинян, мы видели, что те обращались к произведениям Авиценны, из которых, как считали тогда, почерпалась сущность перипатетической философии.
Также мы видели, что книга de Causis114, использованная Гундисальви, или может быть переведенная им на латинский язык, была известна115 и цитировалась Аленом Лилльским под названием liber de Essentia summae bonitatis116. Эта книга также носила имя Метафизики. Наконец, улучшенная версия Физики, о которой я рассказал, содержала версии переводов Физики и Метафизики Авиценны и Аль-Газали.
Не теряя из виду этих суждений, бросим взгляд на мнения, какие приписываются Аморию и Давиду Динанскому.
Первый учил, что все есть одно; все есть Бог и Бог есть все; что Творец и тварь только одно; что идеи творят, и сотворены, что Бог определяет конечную цель всех вещей, поскольку все должно вернуться к нему, чтобы пребывать у него и образовать единое неизменное бытие и что Бог есть сущность всех тварей.
Давид Динанский начинал чуть раньше с такими же положениями. По его учению, все по своей сущности -- одно; так сказать, все вещи имеют одну и ту же сущность, одну субстанцию, одну в общем природу, ибо все может соотноситься по трем классам: не телесным субстанциям, душам и телам. Каждый из трех классов имеет собственный, невидимый принцип. То, что от телесной субстанции, то происходит от Бога; что от души, то -- от разума; что от тела, то -- от материи. Три уровня есть одно по сущности, но кроме того, они обладают некоторым отличием и тогда они -- не простые и отсюда следует то, что Бог есть материя всякой вещи117.
Все, кто изучал философию, знают, что положения эти -- не перипатетические, а берут начало от александрийской системы и относятся к учению об эманациях118. Многие доктора думали, что они опираются на произведения Дионисия Ареопагита и особенно на знаменитый трактат о разделении природы Скота Эриугены119. Кроме того, ничто не показывает лучше несовершенство знания Аристотеля, чем тот дар, каким одаривали его подобные учения.
Но, не прибегая к Скоту Эриугене, Аморию и Давиду укажем на более свежий источник, который содержит характерные черты их учения. Это книга de Causis120, -- приписываемая Аристотелю, показавшаяся святому Фоме отрывком Elevatio theologica121 Прокла -- предлагает учение об эманациях и затем проникает в школы Франции во времени Алена Лилльского. Предположительно, Учение об эманациях было в этом произведении и в Fons vitae122 Авицеброна; те два еретика позаимствовали это учение. А его происхождение не отмечено ли именем Морис Испанец, hispanus123? Этому предположению ничего не мешает. Наоборот, многие обстоятельства, требуют, чтобы мы усмотрели в этих трактатах и в книгах Авиценны -- произведения, подвергнутые анафеме собором Парижа. Скажу более, так как эти произведения получили некоторую известность, запрет их читать вызвал всеобщее любопытство и стремление их разыскать и тайно прочитать. Хотя их публичность не позволяла их уничтожить и остановить влияние, какое они оказывали. Было необходимо отыскать в философии оружие, чтобы преодолеть выродившуюся, испорченную философию, а отсюда встает необходимость изучать Аристотеля по самым чистым источникам; необходимость отыскать произведения; необходимость в рвении новых религиозных орденов, взявшихся за его изучение. Наконец, в скором времени открылась и участь, сопутствовавшая философии Стагирита на Западе. Если анафема коснулась бы самого Аристотеля, как же тогда наиболее известные доктора того времени: Александр из Гэлса, Альберт, Роберт из Линкольна могли бы изъяснять и комментировать его произведения в самом центре университета, его осудившего? Если Роджеру Бэкону поставить в вину незнание Положения об осуждении, то не говорит ли он и о том, что чтение было разрешено, потому что Аристотеля хотели знать лучше? Когда Роберт Курсон обнародовал Положение, а Григорий IX -- буллу, то это предполагает, что новые переводы Аристотеля уже были. Новая философия слишком занимала умы, чтобы оказаться неизвестной и не собрать свои плоды.
Так мы можем объяснить текст Гильома Бретонца. Если тот с пренебрежением относится к книгам, осужденным собором Парижа в 1209 году, то он не мог выдумать появление греческого текста Метафизики и латинского перевода, какой был в Париже. Между прочим, совершенно определенно, взятие Константинополя расширило знание о греческом тексте во Франции, и первый перевод Метафизики сделан был с греческого текста124. Когда Гильом писал свою историю, небольшие части [философии Аристотеля] публиковались постепенно и по мере того, как переводились. Слово libelli de metaphisica125 применялось, если всё произведение было переложено на латинский язык.
Сделаем заключение всего, что было изложено:
1. Положение 1209 года относилось только к книгам по философии природы;
2. под этим названием не нужно понимать всю Физику Аристотеля, но только краткое изложение, сделанное иудеем Давидом, о котором говорит Абеляр или отрывки Авиценны, или Аль -- Газали, опубликованные под названием Греческий философ;
3. сначала знали Метафизику только по отрывкам, и поэтому послание Роберта Курсона не могло отвергать всей Метафизики;
4. наконец, следует объяснить текст Гильома Бретонца, допуская, что в эпоху (около 1220) года, когда он писал, греческий текст Метафизики был принесен в Европу и начал переводиться.
Глава VI. О передаче знаний в Средние века и связях, какие существовали между различными школами. Перед тем, как предложить окончательный вывод предшествующих исследований, мне стоит бросить взгляд: на то, как стремление к наукам могло передаваться и как сохранялись знания среди гражданских войн и революций; [стоит бросить взгляд] на причины, способствовавшие сохранению от совершенной потери произведений, читавшихся в предшествующие эпохи; наконец, на многочисленные и частые связи, соединяющие школы между собой и на то, что они создали, чтобы преимущества одной из них, становились сразу же общими для всех других. Эти размышления имеют целью показать, что: 1) если со времен Карла Великого нам были известны иные переводы Аристотеля, кроме трактатов по логике, то, ведь, ими вовсе не пренебрегали в течение трех веков, следующих за блестящим правлением монарха; 2) что опубликованные в одной части Запада переводы, распространялись в короткий срок по различным университетам христианского мира.
Сначала нам следует не забывать, что если некоторый упадок в отношении искусств и наук продолжился и если какие-то произведения Античности и времен Отцов избежали участи исчезновения, витавшей над Европой, то, вот, сохранению их мы обязаны только религиозным орденам. И пусть псевдофилософия или невежество прекращает попрекать сочинения тех эпох как зло, как странную смесь мудрости и предубеждения, знаний божественных и человеческих, образцов стиля и поведения, моделей, противоположных одна другой, как странность и недостаток; но вот преимущества, какими мы обязаны [античным] авторам, образуют наследие всех веков.
Тритемий сообщает, что знания передавались из века в век, как драгоценный остаток. Алкуин, воспитатель Карла Великого, а, по мнению некоторых авторов, ученик Беды, установил известный порядок в монастыре Фульде: простые преподаватели руководили монахами и обучали божественным и человеческим знаниям; когда ученики были обучены долгим упражнением нужным знаниям, они обучали тех, кто был менее образован. Учащих преподавателей было всегда двенадцать и когда один из них уходил из-за смерти или потому, что шел преподавать в другой монастырь, его заменял монах, наиболее образованный и воспитанный [из оставшихся]. Во всех монастырях ордена Святого Бенедикта был брат, по имени книжник (scolastique), который главенствовал в обучении монахов. Если среди новичков находился кто-нибудь, кто выглядел более способным в обучении, главный монах посылал его обычно в какой-нибудь известный книжностью монастырь, чтобы завершить обучение; он возвращался и передавал братьям плод своих размышлений и занятий126.
Такой способ обучения удерживался во все Средние века до XIV века. Мы обнаруживаем его многочисленные следы в литературной истории эпохи. Несомненно, варварские нашествия, войны, ареной которых была Европа, замедляли и прерывали течение исследований. Что увеличивало население монастыря, так это надежда жить, не беспокоясь о нуждах и следовать своим устремлениям, обрести убежище от волнений мира, но какое уважение имели искусства в то время, когда злодейства настоящего времени позволяли видеть только большие злодейства в будущем? Научные исследования и сочинение произведения требуют душевного спокойствия. Мы не можем заниматься науками, когда рука ослабела, поддерживая главу в ожидании помощи, а душа иссохла от страданий и боли127. Но состояние изнеможения и застоя не есть всеобщая остановка. Уменьшается число монахов, теология и изящные искусства в небрежении, но рука варваров не всемогуща, чтобы повсюду и сразу уничтожить религиозные дома и сохраненные литературные памятники.
Обычай посылать в монастыри известных монахов, кому можно доверить улучшить знания, поддерживал связи между всеми домами различных орденов. Когда Франция породила Ланфранка и Ансельма, то репутация этих известных докторов привлекла внимание учащихся всех частей Запада. И соревнование это возросло, когда школы Парижа обрели преподавателей: Росцелина, Гильберта, Абеляра, Гильома из Шампо и тот ряд книжников сделался сектами реалистов и номиналистов. Мы наблюдаем множество учеников, направляющихся из Англии, Италии, Германии, Бельгии, Испании: Отона из Фрайзинга, Абеляра, Иоанна Сальсберийского, Альфреда и тысяч других, кого я могу назвать, обучившихся во Франции. Фульк утешал Абеляра в письме: Roma suos tibi docendos transmitebat alumnos, et quae olim omnium artium scientiam auditoribus solebat infundere, sapientiotem te, se sapiente, transmissis scholaribus monstrabat. Nulla terrarum spatia, nulla via difficili licet obsita periculo et latrone, quominu ad te properarent, retinebat. Anglorum turbam juvenum mare interjacens, et undarum procella terribilis non terrebat; sed omni periculo contempto, audito tuo nomine, ad te confluebat. Remota Britania sua animalia erudienda destinadat. Andegavenses, eorum edomita feritate, tibi famulabantur in suis. Pictavi, Vuascones et Hiberi; Normannia, Flandria, Teutonicus et Suevus, tuum calere ingenium, laudare et praedicare assidue studebat. Praetereo cunctos Parisiorum civitatem habitantes intera Galliarumproximas et remotissimas partes,qui sic a te doceri sitiebant, ac si nihil disciplinae non apud te inveniri potuisset 128.
Просидев всю юность на одних и тех же скамейках, одного возраста, одних привычек, вкусов и знаний, эти ревностные слушатели, по возвращению на родину, не соблюдали дистанцию, какая часто их разделяла и скрашивали тоску потери занятий, искусством, молчаливо тянулись к течениям новой литературы не без помощи какого-нибудь сплетника. Кажется, эти трудности, мешавшие связям и сдерживающие обретение знаний, позволяли получать знание только при большом старании. Если появлялось произведение, если гарантия достоинств его лежала в имени автора, то благодаря множеству копиистов, оно быстро распространялось. Если мы хотим говорить о некоем предмете, то окружаем себя великим числом книг, какие на него указывают.
Испания -- эта академия знания, где человек, изучавший их, почерпал как из полноводного источника, вовсе не была чужда таких связей. Бернард, архиепископ из Толедо, привел многих докторов из Франции, достигших высших ступеней в церкви Испании. Альфонс, основатель новых школ, способствовал приходу преподавателей из Парижа129. Знаменитый Родриго, архиепископ Толедо, учился в этом городе, как говорит его эпитафия130. Два сына короля Кастилии закончили там свое образование.
Когда орден Святого Доминика умножил дома во всех частях христианского мира, то тогда и установились многочисленные связи между Западом и Востоком. Как раз в Париже открылась главная школа, где каждый кандидат получал ученую степень. Я цитирую в качестве примера историю Альберта и Святого Фомы. Если мы захотим прочесть деяния генеральных соборов, то увидим постоянную заботу, какую орден уделял поддержке этого рассадника добрых людей. В нем не только стараются научить теологии и философии, но также поддерживают изучение иностранных языков: арабского, еврейского, греческого vel alia lingua barbara131. Новичков обычно знакомили с оружием логики и допускали к обучению самым необходимым предметам. Гумберт Романский строго делил людей. Тех, кто не помогал или мешал занятиям, он сравнивает их с теми, о которых говорится в книге Царей, что те не хотели, чтобы был хотя бы один рабочий с ножом в Израиле, чтобы евреи не могли изготовить меч или кинжал132. В изложении на Правило Святого Августина тот же писатель отмечал подготовку у братьев: одни несколько глуповаты, другие со средствами, а иные разумны и способны. Он пожелал оградить первых от философии, предоставить необходимую, но скромную поддержку вторым, приготовить свободное поле последним, отчего религия может извлечь только пользу, «ибо изучение философии -- добавляет он -- необходимо для защиты веры, поскольку язычники ее атакуют через самую философию; она необходима для уразумения Писания, потому что только через философию мы можем понять различные ее высказывания; она владеет достоинством порядка, поэтому мир будет презирать невежественных братьев; наконец, она в некоторых случаях показывает, что сама должна делать; большинство людей совсем не знают предмета, какой занимает философа и они больше бы их уважали, когда ценили бы философию, а от того, что смутно понимают ее, они ценят ее меньше, чем теологию»133.