Победа над Добровольческой армией в дни штурма Екатеринодара вскружила Автономову голову. «Вредное влияние окружавших развратило его. Он начал проявлять черты диктатора: единогласно принимал решения, тяготился контролем и отчетностью. Неограниченная власть развратила этого человека. Свои приемы, поездки, он стал обставлять большой пышностью. Громадная свита, целый штат прислуги находился в его поезде. На заседаниях ЦИК Комитета Автономов держал себя вызывающе. Требовал выполнения его решений и при возражениях упоминал, что он опирается на реальную силу, и даже угрожал объявить военную диктатуру», - вспоминал видный участник Гражданской войны Г. Ладоха.
Автономов несомненно был окрылен неожиданной победой над белыми; в значительной степени именно радость от разгрома добровольцев предопределила его преступную беспечность в отношении поверженного противника. Именно на Автономова должна быть возложена основная ответственность за то, что он не сумел организовать окончательное уничтожение Добровольческой армии, находившейся в глубочайшем кризисе после тяжелого Ледяного похода и гибели Корнилова. Автономов, однако, проявил преступную беспечность, не сумев организовать преследование Добровольческой армии, командование над которой принял А. И. Деникин.
Спасителем белогвардейцев смело можно называть «и красное командование. Последнее не проявило достаточной энергии в том, чтобы добить Добровольческую армию; красное командование переоценило результаты своей победы под Екатеринодаром и, в свою очередь, недооценило боевой потенциал остатков Добровольческой армии, сумевшей сплотиться под началом нового вождя - Деникина, а в скором времени очистить от большевиков весь Северный Кавказ». Именно Автономов, будучи командующим Юго-Восточной революционной армии и, по сути, «единственным руководителем всех операций на Северном Кавказе», недооценил военный потенциал белых, сосредоточившись в первую очередь на борьбе с наступающими немцами.
Автономов был потрясен немецким наступлением, в виду этого «революционная» составляющая его взглядов на время уступила место составляющей патриотической. Я. А. Слащов оставил яркое описание встречи с Автономовым: «И вот в конце апреля в Кисловодск прибыл Автономов. В это время я как раз находился в лазарете под своей настоящей фамилией, а не бродил в горах.
В лазарет пришло два вооруженных человека и потребовали, чтобы я пошел вместе с ними. Меня привели на вокзал в поезд Автономова, и там же я застал и Шкуру. Автономов осведомился: действительно ли я комполка старой армии и академик Генштаба. После моего утвердительного ответа, он заявил мне, что немцы стоят у границы Кавказа и что сейчас надо бросить всякие разногласия и защищать родину, с этим же он обратился и к Шкуре. Возражений не могло быть. Автономов подошел ко мне с точки зрения моей идеологии, под которой я был воспитан.
Мы выехали в Ессентуки, где я еще застал генерала Радко-Дмитриева. Туда же прибыл Буачидзе и Терский Совнарком. Речь Автономова на митинге сводилась к тому, что он говорил мне - он призывал казачество к борьбе с немцами и буквально заявил «теперь не может быть ни красной, ни белой армии, а может быть только армия спасения родины». Что это было - умышленное уклонение от большевизма, или он также был нетверд в классовой борьбе - я не знаю - но на лиц, вроде меня, ничего в то время не смысливших в борьбе классов и в глаза не видавших сочинений Ленина и Маркса - это произвело сильное впечатление.
Тем не менее, зажиточное казачество очень резко отвечало Автономову, принося ему ряд жалоб на свои повседневные невзгоды - видимо, классовые интересы, проявлялись в них инстинктивно. Мне пришлось выступить и заявить, что все жалобы могут быть разрешены потом, а сейчас каждый русский должен идти в армию и защищать свою Родину. Из толпы раздались голоса: «Пожалуй, немцы лучше большевиков».
Тогда мне это было непонятно, и сущность всего этого я понял только по приезде в РСФСР из Константинополя в 1921 г., после изучения политграмоты. Радко-Дмитриев отказался, по болезни, участвовать в движении. По возвращении в вагон Автономов и Буачидзе обратились ко мне с просьбой составить план обороны против немцев. Я же просил Шкуру немедленно отправиться на условные места и приказать повстанцам не делать никаких выступлений и вступить в армию - тем более что Шкуро предназначался в начальники партизан и по сложившемуся у меня плану должен был прикрывать направления на Минеральные Воды и Екатеринодар. Доложенный Автономову и Буачидзе мой план сводился к тому, чтобы сосредоточить войска к северу от Тихорецкой, в районе Кагальницкая, Кущевская, Уманьская, откинув свой тыл на Царицын и только небольших частей на Ставрополь, откуда железная дорога действовала на Дивное. Направления же Минераловодское и Екатеринодарское прикрывать партизанскими отрядами.
Свой проект я мотивировал тем, что базироваться на Екатеринодар, а тем более на Владикавказ нельзя. Море в руках немцев, а Тифлис в руках турок, т. е. тех же немцев, и наша армия задохнется во вражеских тисках; базируясь же на Царицын, мы будем в связи с центром, и получим боеприпасы. Кроме того, немецкие силы ограничены и при угрозе со стороны Царицынской железной дороги и со стороны Ставрополя, при наличии партизанских отрядов, эти, и так малые, силы распылятся и продвигаться не смогут. Автономов со мной согласился, а Буачидзе напирал на защиту местной власти - его поддерживал Тюленев. Все же обоим пришлось уступить, и Автономов поехал в Екатеринодар, чтобы сговориться с Кубанским Совнаркомом. Буачидзе же и Тюленев должны были ублаготворить казаков, я продолжать разработку, а Шкуро подготовлять партизанские отряды для выполнения моего плана. Кроме того, Автономов собирался войти в связь с Добрармией, ушедшей в калмыцкие степи, чтобы добиться не только ее нейтралитета, но и ее выступления против немцев в составе армии спасения Родины. Первое время в Минераловодском районе, на первый взгляд, все успокоилось, но к середине мая стало известно, что немцы дальше не пошли, и что в Екатеринодаре арестован Автономов. Одновременно в Минераловодском районе был арестован Шкура и несколько казаков, вернувшихся из гор к себе в станицы».
У будущего прославленного белогвардейского военачальника Шкуро также сохранилось воспоминание об обеде с Автономовым.
В беседе с ним Автономов также был предельно откровеннен: «Моя главная задача примирить офицерство с Советской властью для того, чтобы начать борьбу против немецких империалистов по-прежнему в союзе с Антантой и добиться отмены позорного Брест-Литовского мира. Если немцы доберутся теперь до Кубани, где имеются громадные запасы всякого рода, то это их чрезвычайно усилит. Я прошу вас, господа, помочь мне в этом отношении. Не думаю, конечно, сохранить за собой должность главкома. Было бы желательно пригласить на этот пост генерала Рузского или Радко-Дмитриева. Я же с удовольствием откажусь от ненавистной мне политической деятельности и по-прежнему готов служить младшим офицером. Можно ли было бы в этом случае рассчитывать на поддержку офицеров?... Несмотря на все мои усилия, я не был в состоянии в течение почти трех дней прекратить это безобразие, равно как и глумление над трупом Корнилова, который «товарищи» откопали, долго таскали его голым по улице и сожгли в конце концов. За оборону Екатеринодара я получил свой нынешний пост, но советские воротилы не считаются со мною. Командующий Таманской армией Сорокин совершенно согласен со мною в необходимости вновь организовать настоящую русскую армию». А затем, уже за ужином, в этот же день, Автономов делает Шкуро совсем провокационное для красного командира предложение: «…начать немедленно вербовку офицеров и казаков и формирование партизанских отрядов на Кубани и Тереке для предстоящей борьбы с немцами, в чем он обещал мне полное свое содействие и выдал письменный мандат за своей и Гуменного подписью.
Согласно этому мандату все совдепы, комиссары и местные власти под угрозой расстрела обязаны были оказывать мне полное содействие во всех моих требованиях и во всем идти мне навстречу. Я поднял вопрос об оружии. Автономов объяснил мне, что он едет на днях в Екатеринодар, где совместно с Сорокиным арестует местный ЦИК и пришлет мне затем в бронированном поезде 10 000 винтовок, пулеметы и миллион патронов, а также крупную сумму денег. Я же должен обязаться гарантировать ему и Гуменному жизнь и прощение со стороны белых войск в случае удачного осуществления его планов. Автономов хвалился, что он уже при посредстве Гуменного передал Добровольческой армии на станции Тихорецкой несколько составов с вооружением. Из последуюшего рассказа его о численности и дислокации Добровольческой армии я убедился, что разведка у него была поставлена образцов.
Добровольцы нас непременно поколотят, несмотря на свою малочисленность, - сказал Автономов, - ибо население ненавидит большевиков, а белых оно не знает и склонно их идеализировать. Быть может, впоследствии и большевистский режим окажется не таким, за который его склонны считать…».
Напомним, что этот разговор со Слащовым и Шкуро происходил в апреле, то есть спустя всего несколько дней после победы над Добровольческой армией. Автономов, видимо, действительно был человеком, который идею защиты Родины ставил выше идеи социальной революции. Автономов, по всей видимости, был уверен, что большевистский режим недолговечен, а в настоящий момент необходимо любой ценой возродить армию, которой можно спасти Россию от немецкого порабощения.
Главнокомандующим кубано-черноморскими войсками в мае был А. И. Автономов, вступавший зачастую в конфликты с ЦИК Советов депутатов Северо-Кавказской Советской социалистической республики, по утверждению бывшего военспеца М. С. Свечникова, «исключительно на почве стремления к диктаторству».
По словам чрезвычайного комиссара Юга России Г. К. (Серго) Орджоникидзе, конфликты Автономова с кубанской советской властью, едва не дошли «до вооруженного столкновения». Лишь энергичное вмешательство центральной власти, лично Орджоникидзе и отозвание Автономова с Кубани «не дало возможности этому инциденту вылиться в эксцесс, подобный сорокинскому». Проявив далеко не всегда характерную для него уравновешенность и спокойствие, Орджоникидзе сумел добиться того, чтобы к Автономову не применялось никаких репрессий, и в оставшиеся месяцы своей жизни (Автономов умер в феврале 1919 г. от тифа) он сражался под началом Серго на Северном Кавказе, и умер в прямом смысле на руках у Орджоникидзе.
По словам советского автора И. Борисенко, «Автономов вернулся под Красное знамя Октября и за него умер». «Автономовщина», или «авантюра Автономова», не успела принести большевикам особого вреда, но внесла разлад и разложение в красные части. Корни «автономовщины» еще оставались, что позднее проявилось в случае с главкомом Сорокиным. Советский историк И. Разгон справедливо, как представляется, утверждал, что Автономов «допустил ряд крупнейших ошибок военного и политического характера только потому, что около него не было хорошего политического руководителя…». Добавим, что это суждение можно применить и к другим красным Главкомам на Северном Кавказе в 1918 году. Автономов несомненно был горячим патриотом своего родного края, убежденным сторонником воссоздания сильной армии, нельзя его, конечно, назвать и революционером-фанатиком. Вместе с тем нельзя не признать и того, что фантастическая карьера Автономова была возможно только в революционное время.
ГЛАВА II. ИВАН ЛУКИЧ СОРОКИН (1884-1918)
В советское время Ивана Лукича Сорокина именовали «крупнейшим авантюристом Гражданской войны на Северном Кавказе», «беспринципным честолюбцем», о нем говорили как о воплощении «необузданной мелкобуржуазной стихии с казацко-самостийным душком». В другой своей книге И. Борисенко вообще написал о Сорокине крайне странную фразу: «Хитрый, решительный, смелый и храбрый, человек несомненно даровитый, Сорокин так вел дело предательства революции, что заподозрить его в авантюре было трудно».
Между тем такие разные люди, противники Сорокина во время кампании 1918 года, как А. И. Деникин, Е. В. Масловский и И. Г. Эрдели отзывались о красном главковерхе исключительно в комплиментарных тонах. Уже одно это заставляет предпринять попытку более взвешенной оценки личности Сорокина.
июля И. Л. Сорокин был назначен главнокомандующим красных войск Северного Кавказа. Другие кандидатуры - И. Ф.Федько и Д. П.Жлобы - поддержки не нашли; И. Ф. Федько, по общему мнению, не годился на роль Главкома, будучи, как говорили в то время, непревзойденным «полевым командиром»; Жлоба же, по поручению высшего комсостава армии отбыл с докладом в Царицын, прося центр «о необходимости ведения наступления в сторону Торговой для соединения с отрезанными нашими частями». Такова версия событий, высказанная Жлобой в его воспоминаниях. Куда более правдоподобным выглядит другое объяснение, находящее подтверждение в источниках: между Жлобой и Сорокиным были враждебные отношения, зная позицию ЦИКа, и готовящееся избрание Сорокина, Жлоба убыл с прежнего места службы, не желая служить под командой И. Л. Сорокина.
Фактически другой кандидатуры на пост Главкома, кроме Сорокина, у красного командования и не было, его военные дарования не вызывали в ту пору ни у кого никаких сомнений.
На заседании ЦИК председатель А. Рубин огласил утверждение Сорокина Главкомом. В пользу Сорокина, как вспоминал член ЦИК Е. Д. Лехно, было то, что он был кубанский казак, к тому же способный и смелый военачальник. «Новая фигура на посту главковерха импонировала и массам и властям больше предыдущих, ибо Сорокин был действительно способным в военном отношении, вообще крепким и решительным человеком, по заявлениям многих, кто с ним сталкивался в тот период…. Все эти положительные качества могли легко обратиться в отрицательную величину по отношению к органам Советской власти, в случае разногласий Сорокина с ЦИКом. При таком обороте дела он становился еще опаснее своих предшественников, ибо, обладая решительностью и большим властолюбием, имея большую популярность в войсках, и будучи в массах окружен ореолом победителя, он легко мог поднять авантюру еще большую по размеру, чем Автономов и др.», - вспоминал И. Борисенко. Он же признавал, что «Сорокин умел владеть массой. Решительный и смелый он не останавливался ни перед чем».
Иван Лукич Сорокин - фигура трагическая. В октябре 1918 г. талантливый полководец-самоучка стал жертвой самосуда. Оболганным оказалось и само имя Сорокина, на которого в итоге свалили всю вину за поражение красных войск на Северном Кавказе, которыми И.Л.Сорокин командовал 3 месяца - с июля по октябрь 1918 г.
Поднявший «мятеж» против местной Советской власти, Сорокин был убит и, уже мертвым, обвинен во всех смертных грехах. Бывшего главковерха причислили к «авантюристам»; в научной литературе его изображали человеком необычайно властолюбивым, жестоким и в общем-то недалеким; мемуаристам предписывалось «сверху» писать о Сорокине как о командире вздорном, не понимавшим задач партии и глубоко несоветском. Советский историк И. Разгон вынужден был написать откровенную ложь, утверждая, что в «армии его [И. Л. Сорокина. - Авт.] ненавидели». В то же время Разгон нашел в себе мужество признать, что «Сорокин был своеобразно популярен среди казачества…».
Разгон также утверждал, что «Штаб Сорокина был вражеским гнездом, где засели шпионы и предатели. Сам Сорокин и ближайшие его помощники были эсерами…». По сути, уже задним числом сталинская историография называла Сорокина врагом народа. В массовом же сознании Сорокин запомнился благодаря роману Алексея Толстого «Хождение по мукам», в котором И. Л. Сорокин был показан человеком не слишком трезвым, невероятно вспыльчивым, жестоким, хотя и популярным в войсках. Вместе с тем А. Н. Толстому удалось показать значение личности Сорокина в борьбе с Деникиным: «Где только колебался бой, всюду красноармейцы видели мчавшегося Сорокина на рыжем коне.
Казалось, одной своей страстной волей он поворачивал судьбу войны, спасая Черноморье». Примерно такой образ толстовского Сорокина и был воплощен на киноэкране артистом Е. С. Матвеевым, сыгравшим И. Л. Сорокина в экранизации «Хождения по мукам» в конце 1950-х гг. Сорокин был избран в качестве главного виновника поражений Красной армии на Северном Кавказе, отступление от такой трактовки было невозможным. Между тем, если верить, главному противнику Сорокина и Красной армии на Северном Кавказе, генералу Деникину, вчерашний фельдшер был талантливым полководцем-самоучкой, проявившим исключительное искусство в борьбе с Добровольческой армией, а в «лице фельдшера-самородка советская Россия потеряла крупного военачальника».
Вероятно, достаточно объективно написал о Сорокине его адъютант Ф. Ф. Крутоголов, автор опубликованных воспоминаний «Огненные версты», вышедших двумя изданиями. В своих опубликованных воспоминаниях Крутоголов вынужден был писать об Иване Лукиче - так, как положено, то есть остро критически. Вместе с тем незадолго до смерти Ф. Ф. Крутоголов сдал в краснодарский архив рукопись своих воспоминаний «Правда о Сорокине», в которых дал своему командующему менее предвзятую характеристику, по-видимому, считая это своим нравственным долгом перед покойным главковерхом.
По словам Ф. Ф. Крутоголова, Сорокин был человеком крайне честолюбивым, но преданным Советской власти. Как военного человека, талантливого полководца-самоучку, Сорокина раздражало вмешательство в его компетенцию партийных и советских органов, он, по словам мемуариста, «стремился быть неограниченным в сфере военной деятельности». Этот конфликт интересов сыграл и для Советской власти в регионе, и для самого Сорокина роковую роль. Вместе с тем, несомненно, что Сорокин был самым талантливым военачальником и самой харизматичной фигурой в Красной армии Северного Кавказа.