Бытование в русской деревне самочинных расправ над преступниками было обусловлено традиционным крестьянским представлением о праве общества карать виновного. Жестокость крестьянских самосудов преследовала цель внушить общинникам страх перед неминуемым наказанием и тем самым предотвратить повторение подобных преступлений. Речь идет не просто о существовании самосуда как архаически сохранившегося пережитка, а о создании новой нормы обычного права применительно к конкретным участникам и видам преступлений.
2. Наказание за кражу по закону и обычаю
Официальное законодательство и нормы обычного права отличались не только в оценке имущественных правонарушений как преступных деяний, но и разнились в оценке меры ответственности виновных за совершенное преступление. Кража рассматривалась в русской деревне как личная обида и частное дело потерпевшего. Ключевым фактором при выборе наказания становилась сумма причиненного ущерба [44, с. 210-211]. По нормам обычного права при возмещении потерпевшему убытка и заключении мирового соглашения виновный освобождался от наказания. Волостной суд, по наблюдению юриста К.Ф. Чепурного, смотрел на кражу как на дело частное, а поэтому наказывал за нее довольно легко: незначительным арестом, иногда оставляя совсем без наказания, если стороны помирились [42, с. 23]. На основе анализа решений волостных судов исследователь обычного права, юрист А. Кистяковский пришел к выводу о том, что "арест и телесные наказания, которые по Уложению о наказаниях считаются более тяжкими наказаниями, чем штраф, назначаются за воровство гораздо реже, чем за другие преступления. За воровство очень часто волостные суды подвергают только штрафу с взысканием потерь, причиненных воровством" [16, с. 295-296].
Анализ решений Нижеслободского волостного суда Кадниковского уезда Вологодской губернии за период с 1862 по 1895 г. показывает, что значительно увеличилось число дел о кражах, рассмотренных судом: с 2 до 108. Розги, как форма наказания за воровство, чаще применяемая судом в первые два пореформенные десятилетия, в дальнейшем заменяется арестом. В книге решений волостного суда в 7 делах о кражах, рассмотренных в 1862-1882 гг., наказание розгами определено в 5 случаях, арест - в 2. Напротив, в 1882-1895 гг., из 17 дел о кражах, виновные приговаривались к наказанию арестом по 11 делам, штрафом - по 4, розгами - по 2 [32, 2007, т. 5. Вологодская губерния, ч. 2, с. 794-823]. Данная тенденция свидетельствовала, во-первых, о росте правовой культуры крестьянства, во-вторых, о том, что судьи при вынесении решений стали в большей мере руководствоваться требованиями действующего законодательства.
При вынесении решения суд учитывал личность подсудимого. Члены волостного суда говорили, что "решаем, глядя по человеку, и по хозяйству". Да и сами крестьяне утверждали, что судьи руководствуются не столько обычаями, сколько справедливостью и обстоятельствами дела, соображаясь с человеком. И.Г. Оршанский в своем исследовании отмечал, что "для народного суда личность обвиняемого имеет первенствующее значение как члена мира, как соседа, домохозяина и плательщика налогов. Все это имеет значение в выносимом решении. О личности выносят суждение на основе всестороннего знакомства "мира" с каждым членом, что возможно только в условиях крестьянского быта [25, с. 146-147].
В суждениях крестьян преступник - это "несчастный", "бедолага", жертва сложившихся обстоятельств. Причину преступления сельский люд усматривал, прежде всего, в греховной природе человека. В народе говорили: "Грех сладок, человек падок"; "Грех - воровать, да нельзя миновать" Преступные деяния могли стать результатом действий "от лукавого". Не случайно про человека, впервые совершившего преступление, в русской деревне говорили, что его "бес попутал", "нечистый подтолкнул" и т. п. Свою роль, по мнению крестьян, играла дурная наследственность ("Благословляет отец деток до чужих клеток"). О детях из воровских семей, пошедших по стопам отцов, выносили суждение о том, что "яблоко от яблони далеко не падет" [44, с. 75-76].
Субъективизм играл большую роль в принимаемых волостным судом решениях. Для судей был важна не только суть дела, но и репутация, поведение участвующих в деле. Если судьи не были знакомы с истцом и ответчиком, то необходимую информацию о них они получали от старосты. Дурная слава о человеке ужесточала выносимый приговор, и напротив, отзывы об участнике процесса как о трудолюбивом и рачительном хозяине учитывались как смягчающие вину обстоятельства. В представлении крестьян только такое судебное решение могло быть признано справедливым, которое в полной мере учитывало мнение односельчан об истце и ответчике [13, с. 22]. "Прозрачность" сельских отношений позволяла не только выяснить мотивы совершенного преступления и определить степень его социальной опасности, но и вынести справедливый приговор с учетом всех смягчающих вину обстоятельств.
Волостной суд, вынося приговор, учитывал все обстоятельства дела, обращая внимание на факторы, смягчающие или, напротив, усиливающие вину обвиняемого. К причинам, которые усиливали наказание при вынесении приговора, следует отнести: повторность совершенного преступления, кража днем, дурное поведение, запирательство на суде. Напротив, болезненное состояние, физические недостатки, наличие грудного ребенка, беременность, чистосердечное признание, несовершеннолетие, отсутствие умысла, заслуги виновного - все это на суде выступало факторами, смягчающими наказание [6, с. 189-195]. В записке С.С. Кондрашова о положении крестьян Тамбовской губернии Елатомского уезда от 13 марта 1889 г. на имя министра внутренних дел говорилось, что "увеличивающими вину обстоятельствами считается совершение похищения днем. Народ называет это "денный грабеж". Взлом замка считается особенно преступным, как и кража из построек" [9, ф. 586, оп. 1, д. 120а, л. 7]. В Грязовецком уезде Ярославской губернии напротив, кража днем уменьшала важность и строгость наказания, а ночью - увеличивала [32, 2006, т. 2. Ярославская губерния, ч. 2, с. 396].
Исстари сельский мир самым решительным образом избавлялся от криминального элемента в своей среде, в том числе от воров. Закон предоставлял общине право удаления человека из крестьянской среды за антиобщественное поведение. Сельский сход с. Старая Дегтянка Козловского уезда Тамбовской губернии 23 июня 1891 г., приговорил изгнать из общества Лариона Нестерова за дурное поведение, которое выразилось в кражах и пьянстве [10, д. 715, л. 16]. Нередко эти меры носили и профилактический характер. Крестьяне применяли их по отношению к тем кто, по их мнению, был не чист на руку. Исследователь С.В. Кузнецов приводит пример составления приговора в отношении крестьян, подозреваемых в краже хлеба из амбара. Большинством голосов они, как вредные люди, были удалены из общества [17, с. 230]. Своим приговором общество с. Атманов Угол Моршанского уезда Тамбовской губернии от 10 августа 1891 г. удалило из жительства сразу 5 жителей села. Три брата Черниковых были замечены в краже барана, пилы, овса. Василий Пиваваров и Вукол Неверов украли колеса, муку, пшено. Самое главное, что все пятеро подозревались в угоне 20 лошадей, пропавших еще осенью. И хотя вина крестьян доказана не была, мир посчитал, что оснований для данного решения достаточно [10, д. 715, л. 16]. В 1908 г. крестьяне с. Гладышево Тамбовского уезда постановили на сельском сходе выселить из села крестьянина Романова за порочное поведение, выражавшееся в воровстве. До этого уже были выселены три человека. Приговор был утвержден более чем двумя третями голосовавших и передан мировому посреднику [10, д. 222в, л. 36-37]. Сеславинский волостной суд Усманского уезда Тамбовской губернии постановил: "На основании 233 и 396 ст. Устава сельского судопроизводства, крестьян С.Ф. Шанина и Н.С. Тульских, не исправившихся предпринимаемыми над ними местным начальством законными мерами, и как суду известно, что они кроме объясненных проступков несколько раз были замечены в других подобных поступках, за которые не были судимы и наказаны, предоставив обществу поступить с ними на основании означенных выше статей, т.е. не признает ли оно полезным и нужным удалить их из своего общества с ссылкой в Сибирь на поселение" [40, т. 1, с. 362].
Сельские общества достаточно активно пользовались правом удаления из общины односельчан, совершивших преступление. В 1895 г. по суду на поселение в Сибирь было сослано 2713 человек, а по приговорам сельских обществ - 5398 [18, с. 45]. Примечательно, что число сосланных в Сибирь без суда было вдвое больше, чем отправленных на поселение по судебным решениям. Крестьяне шли на эту крайнюю меру, несмотря на то, что затраты по высылке ложились на само сельское общество [1, с. 264].
Как уже говорилось ранее, обычное право допускало самочинную расправу потерпевшего над вором. Как правило, такое физическое воздействие на преступника носило коллективный характер. Из Новгородской губернии сельский информатор сообщал, что "крестьяне самосудом расправляются с пойманным вором на месте преступления: побьют хорошенько, да и отпустят" [32, 2009, т. 7. Новгородская губерния, ч. 2, с. 618]. В одном из сел Подорванской волости Ярославской губернии произошел случай самочинной расправы над крестьянином, который был, застигнут за кражей холстов с поля. Несчастному дали полсотни ударов железным молотком по пяткам так, что он сделался безногим на всю жизнь [32, 2005, т. 2. Ярославская губерния, ч. 1, с. 527-528].
В случаях "хищения в особо крупных размерах" (лошади, коровы, мешки с мукой или зерном и т.п.) виновного ждало суровое наказание. Примеры, почерпнутые из периодики тех лет, весьма разнообразны: вору за кражу коровы выбили молотком зубы; за кражу посошников с сохи вора избили до потери сознания, после чего разрезали живот; за кражу меда вора опустили головой в воду и держали, пока не умер; за кражу хлеба воров избили и привязали к хвостам лошадей, гоняя их по мерзлому полю, пока они не умерли; вор был найден убитым с размозженной головой, в заднее проходное отверстие была вставлена палка, другой конец которой вышел через рот и т.п.
Решение о самосуде принималось, как правило, на сходе, домохозяевами 35-40 лет во главе со старостой. Приговор выносился втайне от местных властей, чтобы они своим вмешательством не препятствовали расправе. Практически всегда уличенного вора ждала смерть. Так, крестьяне д. Григорьевской Самарской губернии 3 декабря 1872 г. собрались на сходку и порешили поймать Василия Андронова, обвиняемого в конокрадстве и поджоге, и разобраться с ним. Под предводительством старосты он был найден и убит. В Казанской губернии крупный вор по общему согласию крестьян был убит на берегу реки сельским старостой железным ломом и зарыт в песок. В Саратовской губернии шестерых конокрадов повесили и бросили в снег. Застигнутого с поличным конокрада застрелили из ружья в Вятской губернии. Крестьяне Самарской губернии делали на "каштанов" (т.е. конокрадов) облавы, а при их поимке бросали жребий, кому приводить приговор мирского схода в действие [19, с. 30; 36, с. 30; 45, с. 19].
За менее тяжкие преступления, такие как кража одежды, обуви, пищи, воров подвергали "посрамлению". Обычное право предусматривало наказания вовсе неизвестные официальному законодательству. Одно из таких - обычай срамить преступника, т.е. подвергать его публичной экзекуции, унижающей его честь и достоинство. Крестьяне объясняли существование этого обычая тем, что "сраму и огласки более всего боятся" [25, с. 104]. По приговору сельского схода уличенного вора нагишом с украденной вещью или соломенным хомутом водили по селу, стуча в ведра и кастрюли [9, ф. 586, оп. 1, д. 114, л. 6]. Во время такого шествия по селу каждый желающий мог ударить преступника. Били по шее и в спину, чтобы истязаемый не мог определить, кто их наносит. После такого публичного наказания вора сажали в "холодную", а затем передавали в руки властей [36, c. 15-16].
Такая форма наказания преступника носила, прежде всего, демонстрационный характер. Символикой и ритуалом "вождения" вора община показывала свою власть и предупреждала жителей деревни, что в случае воровства кары не избежит никто.
Староста или волостной старшина обычно являлись сами на место экзекуции. Наконец, один из них останавливал жителей деревни: "Будет, ребята, бить, а то, пожалуй, насмерть мошенника забьем, тогда отвечать за него придется". Избиение прекращалось, и жертву тащили под арест, где и оставляли за крепким караулом. Нередко бывали такие случаи, что на утро в арестантской находили труп помещенного в нее вора. Если вор оставался живым, то его обычно держали под арестом несколько дней, пока он не поправлялся от побоев, с целью избавления от следов на теле. После этого вора передавали в руки власти. При следствии весьма трудно было обнаружить обстоятельства такого истязания вора, потому, что не только крестьяне, но даже церковнослужители деревни, где происходил самосуд, не хотели показывать против лиц, участвовавших в нем, т.е. всей деревни [16. с. 104-106].
По мнению М.В. Духовского, позорящие наказания применялись и в официальном судопроизводстве, т. е. волостными судами в 1870-е гг. Ссылаясь на материалы Трудов комиссии по преобразованию волостных судов, он приводит несколько примеров таких решений. В Черкасском уезде Киевской губернии за кражу 16 снопов овса крестьян М. был приговорен к вождению по селу с навешанными на шею снопами, "дабы осрамить его" [11, с. 120]. В той же губернии Семеновский волостной суд крестьянку А.П. за кражу курицы приговорил к у штрафу в один руб., а также в пример другим для стыда провести ее с ворованной курицей через село [11, с. 120]. Аналогичные наказания выносили и суды великорусских губерний [11, с. 120].
С введением в русском селе волостной юстиции "осрамительные" наказания стали применяться реже. Однако в материалах комиссии по преобразованию волостных судов содержатся приговоры о вождении воров-рецидивистов по селу с навешенными на шею украденными вещами [40, т. 1, с. 378, 385; т. 2, с. 380, 534].
Таким образом, в ряде мест волостные суды продолжали применять виды наказания, не предусмотренные действующим законодательством. По мере развития правовой культуры деревни, роста самосознания сельских жителей, позорящие наказания стали применяться все реже, хотя отдельные факты "вождения вора" в российской деревне фиксировались вплоть до конца 1920-х годов.
Заключение