Чаще всего в деревне объектом посягательства становилось имущество богатых односельчан. Так, из Орловской губернии сообщали, что "у зажиточных крестьян бедные крадут без всякого смущения, и не считается грехом во время возки хлеба утащить с поля полкопны, но бедные у бедных крестьян редко воруют, разве в случае крайней нужды" [2, д. 1215, л. 10]. Оценка крестьянами ущерба от кражи зависела, прежде всего, от имущественного положения потерпевшего. В правовых воззрениях крестьян, основанных на обычном праве, субъективный фактор ("глядя по человеку") являлся преобладающим. К краже у бедняка в Ростовском уезде Ярославской губернии относились гораздо строже, чем у богатого крестьянина. Местные крестьяне рассуждали так: "Ежели у богача украдут, то это еще не беда, богач живо поправится, а бедняка обокрадут, так совсем его по миру пустят" [32, 2006, т. 2. Ярославская губерния, ч. 2, с. 395]. Наибольшее осуждение в вологодских деревнях вызывала кража у бедных и сирот [32, 2008, т. 5, Вологодская губерния, ч. 4, с. 119].
Для крестьянской ментальности было присуще наличие двойного стандарта в оценке правонарушений. Исторически сложившаяся замкнутость крестьянского мира выработала критерий этой оценки, своеобразную систему координат "свой - чужой". К "чужим" в селе относились все, кто не являлся членом крестьянского сообщества: помещики, чиновники, горожане, купцы и т.п. По отношению к ним нравственные принципы не действовали, они были представителями чуждого мира и поэтому враждебного. Порой воровство воспринималось не как преступление, а как удаль, особенно если оно совершалось где-то на стороне и не по отношению к своему брату-мужику. Крестьяне-отходники из Тамбовской губернии, служившие на пароходах, подрезали кладь и крали мануфактурный товар женам на наряды. А по возвращению домой рассказывали о своих "подвигах" односельчанам, при явном сочувствии с их стороны [9, ф. 586, оп. 1, д. 120а, л. 7]. Не считали крестьяне зазорным для себя покупать краденые вещи [32, 2004, т. 1, Костромская и Тверская губернии, с. 363]. В данном случае их дешевизна являлась для них достаточно весомым аргументом, чтобы не быть столь щепетильными и выяснять происхождение продаваемого товара.
Особенно воровство в деревне было развито в отношении имущества бывших помещиков. Так, в деревнях Калужской губернии "редкий работник не отсыплет мерку зерна на гумне своего хозяина и не украдет муки, если его пошлют на мельницу" [32, 2006, т. 3, Калужская губерния, с. 185]. Применительно к землевладельцу заповедь "не укради" не работала. Крестьяне не воспринимали как преступление кражу у помещика копны ржи или овса, порубку десятка дубков в господском лесу [8, c. 52]. По понятиям крестьян, воровство у помещика грехом не являлось. В комментариях редактируемого им сборника Ф.Л. Барыков отмечал: "Крестьянин крадет лес у соседнего помещика. Воровство чужого леса вещь самая обыкновенная: местным обычным правом она признается если не вполне законным, то все-таки не заслуживающим наказания" [34, с. 330]. И крестьяне воровали у барина при каждом удобном случае. Они были уверены в том, что соседи их не выдадут [5, с. 76]. В с. Волконское Дмитровского уезда Орловской губернии крестьяне, не скрываясь от односельчан, производили в экономиях помещиков кражи дров, леса, корма [2, д. 1092, л. 3]. Не считали преступлением нарубить в барском лесу дров и жители с. Шелковка Обоянского уезда Курской губернии, утверждая, что "это не людское, а Божье" [2, д. 60, л. 2]. По взглядам крестьян Рыльского уезда той же губернии, лес, вода, земля, дикие звери, птицы и рыбы считались Божьими, созданными для всех людей на потребу и в равном количестве. Не было грехом сделать в чужом лесу порубку, наловить рыбу или дичи в чужих владениях [3]. На лесные порубки в чужих селах жители Новгородской губернии смотрели как на кражу, но эта кража считалась небольшим грехом. В таких случаях крестьяне говорили, что лес не сам хозяин растил, а Бог [32, 2011, т. 7. Новгородская губерния, ч. 1, с. 216].
Массовые порубки деревьев вели к сокращению размеров лесных угодий, ухудшали экологическую обстановку и условия хозяйственной деятельности и, как это не парадоксально, вызывали воровство древесины в еще больших размерах. По наблюдениям А.Н. Власова, жителя с. Покровское Шухтовской волости Новгородской губернии: "Благодаря хищнической вырубке лесов за последние 15 - 20 лет, цена на лес сильно поднялась, крестьяне поняли, что "пустяки" вроде дров, жердей и кольев имеют цену, и совсем прекратили рубку собственных лесов. Теперь все свои нужды они стараются удовлетворить краденым лесом. Многие воруют лес, как материал для своих изделий: осины для корыт, лукошек, люлек; сосны для стружки на крышу и лучину; березы на полозья к дровням" [32, 2009, т. 7. Новгородская губерния, ч. 3, с. 401].
Принцип "трудового начала", отмеченный еще дореволюционными исследователями обычного права [12, c. 139; 14, с. 134; 43, с. VIII], являлся для русских крестьян основополагающим в определении права собственности. В основе такого подхода лежал традиционный взгляд крестьян на природу собственности, восприятия труда как единственно справедливого ее источника. По убеждению жителей села, человек, затративший или употребивший известные усилия, известный труд для овладения (фактической) "ничейной вещью", благодаря этому затраченному труду, становится ее полным собственником [32, 2006, т. 4, Нижегородская губерния, с. 198]. Так, в русской деревне не являлся преступлением покос травы на чужом лугу, но жатва хлеба на чужой полосе считалась кражей. Преступным также считалось порубка дерева, вырывание плодового куста в чужом саду. Хищение готовых бревен, нарубленных или напиленных дров в лесу, на взгляд крестьян, является непременно преступной и наказуемой кражей [32, 2006, т. 4, Нижегородская губерния, с. 197]. В селах Тверской губернии "вытаскивание рыбы из чужих норотов, как и самовольное пользование сеном на чужих лугах, всеми считалось за воровство" [32, 2004, т. 1, Костромская и Тверская губернии, с. 483].
В сознании русских крестьян право собственности не распространялось на природу, по их мнению, несотворенные объекты не могли находиться в чьем-то владении. Правовед дореволюционного периода И. Тютрюмов делился своими наблюдениями: "Мне лично приходилось встречать солидных крестьян, которые ни за что не согласятся "положить грех на душу" - взять что-нибудь чужое, а между тем спокойно едут в чужую лесную дачу и хозяйничают там самым бесцеремонным образом" [41, с. 276]. Крестьянская логика в данном случае проста и понятна: не может быть собственностью то, к чему не приложен труд. Они рассуждали так: "Лес никто не растил, а он сам вырос, поэтому лесом может пользоваться всякий, кому заблагорассудится" [32, 2006, т. 4, Нижегородская губерния, с. 196]. И такой принцип выступал для них безошибочным критерием. Вот некоторые суждения орловских крестьян, записанные корреспондентом этнографического бюро в начале 90-х гг. XIX века. О рыбе, пойманной в чужих реках, крестьяне рассуждали так: "он на нее овса и муки не истратил, поить не поил, ухаживать не ухаживал, а всеми делами управляет Бог, Его и рыба вся, знать, можно ловить каждому". О потраве лугов говорили примерно тоже: "Он не пахал, не сеял траву, стало быть, нет тут никакого греха, покормить лошадь" [2, д. 1316, л. 10-11]. По утверждению В. Бондаренко, изучавшего обычаи и нравы крестьян Кирсановского уезда Тамбовской губернии в конце XIX в., сбор грибов и орехов в чужом лесу считается вполне дозволенным. "Они общие, Бог их зародил для всех", - говорили крестьяне. По мнению автора, "взгляд этот до того крепко установился, что запрещения владельца, встречаемые с изумлением и ропотом, никогда не имеют значения" [7, с. 37].
Похищение вещей из церкви ("церковная татьба") крестьяне считали не просто воровством, а тяжкой кражей, особым преступлением против Бога [32, 2007, т. 5, Вологодская губерния, ч. 2, с. 386]. По утверждению информаторов Этнографического бюро, случаи церковных краж, воспринимаемые местным населением как святотатство, встречались крайне редко [32, 2006, т. 4, Нижегородская губерния, с. 189]. Земский учитель А.В. Страшинин из с. Первитино Тверской губернии в 1899 г. сообщал, что "похищение вещей из церкви народ считает не просто кражей, а тяжким и важным преступлением. Причем с этим преступлением соединяет представление о каре Божьей, особенно если украдены богослужебные предметы" [32, 2004, т. 1, Костромская и Тверская губернии, с. 484]. Аналогичная по содержанию информация поступила в Этнографическое бюро из Костромской губернии. В ней автор указывал, что "наш мужик считает нехристем, каким-то зверем того человека, который покусится обокрасть церковь" [32, 2004, т. 1, Костромская и Тверская губернии, с. 363].
Чаще всего объектом посягательства выступали кружки для сбора пожертвований. Прикованная к церковной стене только легонькой железной цепочкой, она вводила в искушение сельских воришек, добычей которых становились 2-3 копейки [32, 2005, т. 2. Ярославская губерния, ч. 1, с. 528]. "В церковь каждый несет последнюю слезную копейку, - говорили ярославские крестьяне, - и вдруг это воровать… слезы людские. Значит, у Бога украсть". Таких воров, в независимости от суммы похищенного, в руки волостного суда не передавали. В случае кражи из церкви местные жители, как правило, обращались в полицию, и дело вел судебный следователь [32, 2006, т. 2. Ярославская губерния, ч. 2, с. 396].
Особенно строго сельские жители относились к тем святотатцам, которые крали из церкви священные сосуды и снимали ризы с икон. По мнению крестьян, на такое могли пойти либо последний грешник, либо человек некрещеный. Житель Ростовского уезда Ярославской губернии по этому поводу высказался так: "Страх берет, как подумаешь, что есть на свете такие отчаянные люди. Православный пойти на это и не решится, побоится, что его Господь накажет тут же, на месте поразит. Он, если что и утащит, то только деньги, а обдирают иконы, надо полагать, не православные, не крещеные" [32, 2006, т. 2. Ярославская губерния, ч. 2, с. 396]. С этим преступлением жители села связывали неминуемую кару Божью для вора, особенно если им украдена богослужебная утварь [32, 2004, т. 1, Костромская и Тверская губернии, с. 484]. Крестьяне считали, что похититель церковного имущества если и не будет найден, то мучимый угрызениями совести и обрушившими на него несчастьями, сам признается в преступлении [32, 2006, т. 3, Калужская губерния, с. 337-338].
Сельские жители были уверены в неотвратимости наказания для таких воров. Жители сел Калужской губернии считали, что если похитителя не установит следствие, то он сам, мучимый угрызениями совести и обрушившимися на него несчастьями, явится с повинной [32, 2006, т. 3, Калужская губерния, с. 353]. Крестьяне считали своим долгом довести до сведения властей об известном им случае святотатства. Дело о церковной краже никогда не заканчивалось полюбовной сделкой, прощением виновного миром, и всегда доводилось до судебного разбирательства [32, 2006, т. 4, Нижегородская губерния, с. 195]. Это являлось еще одним подтверждением негативного отношения жителей российского села к кражам такого рода.
Из всех имущественных преступлений самым тяжким в селе считалось конокрадство. В русской деревне пореформенного периода этот вид преступления был достаточно распространен. В период 1864-66 гг. только официально ежегодно регистрировалось заявлений о краже лошадей от 139 в Тамбовской губернии до 381 в Курской губернии. По данным А.А. Левенстима, специально изучавшего эту проблему, за 1888-1893 гг., в общих и мировых судебных учреждениях губерний Центрального Черноземья (включая Пензенскую и Рязанскую) за конокрадство было осуждено 1976 человек [18, с. 48-49]. Это, очевидно, малая часть данного вида преступления. Борьба правоохранительных органов с конокрадством в селе по существу не была организована. Розыск украденных лошадей часто становился личным делом пострадавших.
Конокрадство, по мнению крестьян, являлось преступлением более опасным, чем воровство, исключая кражу церковных денег и утвари [45, с. 22]. По сообщению из Тверской губернии: "На конокрадство смотрит народ как на тяжкое преступление, потому что лошадь для крестьянина настолько необходима, что без нее он пропадет" [32, 2004, т. 1, Костромская и Тверская губернии, с. 484]. В Калужской губернии крестьяне считали, что "без лошади и мужик не хозяин, поэтому в случаях угона лошади они принимали все меры к розыску похищенного животного и наказанию виновного" [32, 2005, т. 3, Калужская губерния, с. 185]. Потерпевший рассматривал кражу его коня как покушение на него самого вопреки официальной трактовке такого рода преступлений уголовным кодексом. Мужик полагал: раз преступление направлено против него лично, то и наказание должно быть прямым и непосредственным. Он не мог быть уверен в том, что преступника вообще накажут: конокрады умело скрывались и волостные власти чаще всего не могли своими силами справиться с этим бедствием.
С пойманными конокрадами в русской деревне расправлялись самосудом. Такая самочинная расправа отличалась особой жестокостью, и, как правило, заканчивалась смертью преступника [4]. В случае предания конокрадов волостному суду, тот приговаривал их к максимально возможному наказанию - 20 ударам розгами [11, с. 107, 108]. А в ряде сел Саратовской губернии, вопреки закону, приговаривали к 100 и 200 ударам [45, с. XII]. Бытование в русской деревне самочинных расправ над преступниками было обусловлено традиционным крестьянским представлением о праве общества карать виновного. Жестокость крестьянских самосудов преследовала цель внушить общинникам страх перед неминуемым наказанием и тем самым предотвратить повторение подобных преступлений.
Другой причиной самосудов было то, что крестьяне не верили в заслуженное возмездие преступника. Так, в селе Низовом Тамбовского уезда в 1884 г. участились случаи самоуправства с ворами. Местные жители говорили: "Поди, там, таскайся по судам с каким-нибудь негодяем, вором, а лучше всего топором в голову, да и в прорубь" [38]. Такие народные расправы в конце XIX в. заканчивались ежегодными убийствами. В 1899 г. уездный исправник проводил расследование в селе Щучье Бобровского уезда Воронежской губернии по делу об убийстве трех крестьян. Выяснилось, что "крестьяне убиты всем обществом, по мнению которого, они постоянно занимались кражами, сбытом краденых вещей и вообще были людьми небезопасными для окружающего населения" [9, ф. 102 (ДП 2-е д-во), д. 158, ч. 15, л. 9об.]. Следовательно, крестьянская традиция допускала осуществление самосуда не только по отношению к преступнику, застигнутому на месте преступления, но и к тем, кто вел криминальный образ жизни и потому был потенциально опасен для общества.
Факты самосуда над конокрадами были отмечены большинством дореволюционных исследователей русской деревни [27, с. 17; 28, с. 142; 33, с. 23; 39, с. 33, 47]. Священник с. Петрушково Карачевского уезда Орловской губернии Птицын в сообщении 25 мая 1897 г. так описывал местный самосуд: "С ворами и конокрадами крестьяне расправляются по-своему и могут убить совсем, если вовремя пойман, а увечья часто бывают таким людям" [9, ф. 586, оп. 1, д. 114, л. 6]. К конокрадам, застигнутым на месте преступления, крестьяне были безжалостны. Сельский обычай требовал немедленной и самочинной расправы над похитителями лошадей. Вот некоторые примеры таких самосудов. В д. Танеевке Обоянского уезда Курской губернии "крестьяне как-то гнались за вором, укравшим лошадь, и, поймав его в лесу, убили" [2, д. 685, л. 6]. Житель с. Казинки Орловского уезда той же губернии В. Булгаков 30 июня 1898 г. сообщал в Этнографическое бюро: "Крестьяне с конокрадами поступают очень жестко, если поймают с лошадьми. Доносят начальству они редко, а большей частью расправляются самосудом, т.е. бьют его до тех пор, пока он упадет полумертвым" [2, д. 1215, л. 13]. Крестьяне с. Красного Холма так "поучили" кольями одного конокрада, что тот умер от побоев [21]. В малороссийских селениях Рыльского уезда Курской губернии пойманному конокраду в задний проход вставляли ключку (крючок, которым дергали сено из стога) или же, раздев донага, привязывали в лесу к дереву на съедение комарам [3]. Казаки безжалостно избивали воров и конокрадов кулаками, кнутами и палками, нанося им при этом серьезные увечья, иногда даже выкалывали глаза. Очень часто профессиональных воров и конокрадов забивали насмерть или с камнем бросали в воду [15]. Этнограф Е.Т. Соловьев в своей статье о преступлениях в крестьянской среде (1900 г.) приводит примеры, когда пойманным конокрадам вбивали в голову гвозди и загоняли деревянные шпильки под ногти [35, с. 281]. Единственное, что могло спасти конокрада или поджигателя от смерти - это самооговор в убийстве. По юридическим обычаям, крестьяне считали себя не вправе судить за грех (т.е. убийство) и передавали задержанного в руки властей.