Коррупция как форма рентоориентированного поведения и проблема ее измерения в экономике России
Тертышный С. А.
заместитель заведующего кафедрой политической экономии
Санкт-Петербургского государственного горного университета,
кандидат экономических наук, доцент
Статья посвящена институциональной проблеме коррупции как проявлению рентоориентированного поведения государственной бюрократии. Рассмотрен ряд оценочных показателей коррупционной составляющей экономики, рассчитываемых различными международными организациями. Показан характер рентоориентированного коррупционного поведения, его причины, особенности и последствия для страны
коррупционный экономика рентоориентированный
Масштабы коррупции в различных отраслях экономики России сегодня стали одним из серьезнейших факторов, препятствующих дальнейшему успешному развитию нашей страны. Как показывает опыт рыночной трансформации, российский истеблишмент с завидным упорством демонстрирует свое оппортунистическое поведение, постоянно осуществляя поиск новых источников ренты, что в свою очередь перманентно провоцируется уничтожением прежней институциональной структуры и отсутствием устоявшейся новой.
В условиях разросшейся бюрократии, когда цена доступа к закону превышает издержки нелегального функционирования неудивительно, что экономический субъект, стремясь минимизировать свои трансакционные издержки, выбирает неформальные, в том числе нелегальные институты.
Дело в том, что коррупционная составляющая экономической деятельности в России стала критически опасной проблемой. Проблем также добавляет сложность точной оценки и учета коррупционной нагрузки на экономику, поскольку она носит неформальный и ненаблюдаемый, а потому и нерегистрируемый характер.
Пытаясь восполнить данный пробел, многие крупные международные организации рассчитывают целый ряд оценочных показателей, позволяющих хотя бы ориентировочно судить о масштабах коррупции в той или иной стране.
Так, пожалуй, одним из самых известных сегодня является ежегодный Индекс восприятия коррупции (Corruption Perceptions Index, сокращенно -- CPI), публикуемый международной неправительственной организацией «Transparency International». CPI позволяет измерить степень распространения коррупции среди государственных служащих и политиков на основе независимых оценок -- внешних и внутренних. Понимается же под коррупцией «злоупотребление публичной властью в личных целях» в самых разных ипостасях: стандартное взяточничество, откаты, растраты и прочее.
Индекс составляется на основе целой серии отдельных исследований -- экспертных оценок -- в форме опросов экспертов и бизнесменов по таким направлениям, как частота дачи взяток, их объем и т.д. Дело в том, что строить коррупционный ранжир на фактической информации невозможно -- коррупция -- феномен теневой или, по меньшей мере «серый». Отсюда любая конкретная цифра предполагает очень серьезные погрешности.
С их учетом этот оценочный индекс дает по России картину, крайне мрачную. Ее могут подтвердить и сами россияне. С середины 1990-х, когда индекс был впервые представлен широкой общественности, РФ находится ближе ко дну шкалы (оценка 10 представляет собой идеал прозрачности и честности государственного аппарата и наоборот чем она ниже, тем хуже обстоят дела). Так, получив в год дефолта оценку 2,4 и заняв 76-ю из 85 позиций, Россия начало двухтысячных встретила с оценкой 2,1, поделив с Кенией 82-ю позицию из 90 возможных.
После этого Россия демонстрировала позитивную динамику (показатель 2,8 и 90-я позиция из 145 относительно «общего зачета» в 2004 г.), и затем вновь -- безостановочное падение. В результате в 2008 г. Россия получила 2,1 (147-я позиция из 180 -- вместе с Сирией и Кенией), что даже ниже показателей таких явно проблемных стран, как Мали и Молдова. Согласно представленным данным, по оценке Transparency International в «The Global Corruption Barometer 2010», публикующих индекс восприятия коррупции по различным странам «CPI 2010», Россия занимает уже 154 место среди стран мира, находясь в критической зоне с показателем восприятия коррупции 2,1 также как и в Таджикистане1.
Интересным показателем, характеризующим коррупцию в экономиках государств мира, на наш взгляд можно считать, показатель степени экономической свободы. Так, более половины из 183 стран, перечисленных в индексе экономической свободы (Index of Economic Freedom) 2011, улучшили свои показатели. А вот ситуация в России без изменений -- 143-е место из 179 возможных (прим. -- по четырем странам включенным в индекс, нет данных).
Согласно расчетам агентства The Heritage Foundation, индекс экономической свободы в России за 2011 год составил 50,5 пункта (плюс 0,2 пункта к значению 2010 года) из 100. Это характеризует российскую экономику как «в основном несвободную». Несущественные улучшения все же показали уровень свободы от коррупции (плюс 1 процентный пункт), показатель свободы рынка труда (плюс 3,3 пункта), финансового и бюджетного секторов (плюс 0,5 пункта). А вот индексы свободы бизнеса (минус 1,5 пункта), госрасходов и торговой деятельности (минус 0,2 пункта) снизились.
Большинству других постсоветских государств присвоена еще более низкая оценка -- по мнению аналитиков, экономическая свобода там находится в подавленном состоянии. Так, Белоруссия занимает 155-е место, Узбекистан -- 163-е, Украина -- 164-е, Туркмения -- 169-е. Самым свободным в экономическом плане уже 17 лет остается Гонконг (89,7%). Последнее, 179-е место досталось КНДР -- индекс экономической свободы для нее составляет всего 1 процентный пункт2.
Аналитики The Heritage Foundation считают, что одной из существенных причин низкого рейтинга России выступают институциональные проблемы, такие как чрезмерно высокий уровень бюрократии и коррупции, а также трудности при ведении бизнеса. В свою очередь, принимаемые для борьбы с этими проблемами меры явно недостаточны и неэффективны.
Ярким подтверждением данного положения может служить весьма представительный показатель степени прозрачности государственной политики, рассчитываемый Всемирным экономическим форумом, по которому Россия занимает 115 место из 142 стран, включаемых в расчет индекса конкурентоспособности3.
Другой авторитетной организацией, проводящей оценку коррупционной составляющей в публичной сфере, является Всемирный банк. Комплексная диагностика состояния власти с его стороны проводится в рамках проекта по работе с Индикаторами управления (Worldwide Governance Indicators, сокращенно -- WGI). В числе шести направлений, по которым отслеживается качество власти, включена и степень эффективности осуществления контроля над распространением коррупции, т.е. та степень, в которой власть употребляется в личных целях, включая как мелкие, так и крупные формы, равно как и степень «захвата» государства... частными интересами.
Сама по себе шкала оценки сходна с CPI -- ранжир выстраивается путем присвоения каждой стране определенного процента, от одного до ста, на основании информации, почерпнутой из независимых источников. Картина, которую россиянин может увидеть на этой шкале, полностью соответствует выводам, сделанным «Transparency International». Всю первую половину двухтысячных годов ситуация если не успокаивала, то хотя бы обнадеживала: в 2000 г. РФ набрала 13,6; в 2002 -- 20,9; а в 2003 -- 28,2. Однако потом все пошло по знакомой нисходящей: 27,7 в 2005, 22,3 -- в 2006, 17,4 -- в 2007 и 15,5 -- в 2008, далее значение индекса продолжало падение и достигло в 2010 уровня 10,1. Так что сейчас Россия находится по уровню коррупции в одном (пятом) разряде из шести возможных вместе с Ливией, Кенией, Парагваем, Киргизией и др. И хотя по рейтингу Всемирного банка есть страны, в которых ситуация еще хуже, но среди государств группы БРИК Россия очевидный аутсайдер.
Еще одним заслуживающим внимания механизмом ранжирования государств в зависимости от степени распространения коррупции является Глобальный индекс честности -- Global Integrity Index, на который в своей деятельности опирается неправительственная организация «Global Integrity». Идея индекса состоит в том, чтобы измерять не коррупцию, а эффективность противодействия ей. В данном случае анализу подлежат наличие в той или иной стране антикоррупционных механизмов, их эффективность, доступность для граждан и т.д. При таком подходе фактологическая база исследования может рассматриваться как более надежная и представительная.
Этот подход позволяет получить одновременно не только общее представление, но и провести его градацию на своеобразные блоки, как, например: созданные лишь на бумаге условия для борьбы с коррупцией, их действенность и даже «зазор» между ними. Данный подход можно в полной мере действительно считать новаторским. Применительно к России, он подтверждает выводы «Transparency International» и Всемирного банка.
В соответствии с «Global Integrity Report» 2010 г. РФ попала в группу «слабых стран» (всего разрядов существует четыре: «сильный», «средний», «слабый» и «очень слабый»), набрав 71 баллов из ста. Вместе с ней в эту группу попали также Украина, Турция, Бангладеш и др. Интересно отметить: официальные механизмы по борьбе с коррупцией «Global Integrity» оценила довольно высоко, дав 90 баллов из 100. То есть она воздала должное формально-правовой системе России, зато правоприменительную практику неплохого законодательства специалисты «Global Integrity» удовлетворительной не нашли -- здесь у России 56 баллов4.
Таким образом, все признанные в мире рейтинги констатируют негативный характер коррупционной динамики в России. De facto признается, что в России коррупция в ряде сфер является скорее правилом, нежели исключением.
Очевидно, что существенным фактором возникновения и существования коррупции в обществе следует считать монополизацию власти, которая приводит к формированию государственного бюрократического аппарата, извлекающего выгоды из своего положения посредством рентоориентированного поведения. Экономическая рента может рассматриваться как плата за ресурсы сверх максимальной величины альтернативных издержек при не монопольном использовании ресурсов. В связи с этим привилегии номенклатуры приобретают форму сверхдоходов для «особых» категорий, прежде всего в финансовой сфере и внешней торговле, которые в результате выступают в качестве финансовой олигархии. В итоге гипертрофированного развития перераспределительных отношений доходы на капитал превышают совокупные доходы общества, что становится одним из факторов, снижающих эффективность производства и подрывающих стимулы к честному труду. Этот деструктивный элемент экономических отношений часто дополняется системой неразвитых отношений собственности, что существенно увеличивает возможности незаконного обогащения и выступает благоприятной почвой для развития организованной преступности и коррупции в государственном аппарате.
В России исторически сложившаяся нерациональная и громоздкая структура управления, значительные финансовые ресурсы, перераспределяемые через властные структуры, а также номенклатурные традиции являлись объективными предпосылками для развития и постоянного воспроизводства бюрократии.
Система государственной власти в России в 1990-х годах, пожалуй, наиболее точно соответствует утверждению К. Маркса о государстве как частной собственности бюрократии: «Бюрократия: государственный формализм гражданского общества; замкнутое общество в государстве; мнимое государство; спиритуализм государства»5.
Примером могут служить слова Леонида Радзиховского: «В настоящее время «бюрократическая система «заточена» под извлечение ренты. Если нет ренты (или она качественно уменьшилась), исчезает один из главных стимулов для всей бюрократической машины». Этому соответствует появление в современном русском языке своеобразных терминов, подчеркивающих обыденность, «нормальность» и укорененность этого явления -- «административная рента», «статусная рента», «государственная рента».
В этой формулировке и содержится ключевой для понимания нынешней ситуации момент: именно к извлечению административной ренты и сводится, во многом, сегодня деятельность управленческого аппарата в РФ. Коррупция является не побочным продуктом функционирования того или иного государственного органа, а едва ли не движущим мотивом его деятельности.
Рентоориентированная экономика самовоспроизводится как предельно монополизированная, а значит и неэффективная. В ней нет стимулов к снижению издержек, к внедрению высоких технологий. Инвестиции в такой экономике распределяются не столько по критериям эффективности капиталовложений, сколько исходя из необходимости поддержать финансами пусть убыточные, но «свои» фирмы. В такой экономике высоки риски капиталовложений, ведь права собственности становятся условными. Без принадлежности собственника к влиятельному клану, без покровительства ему со стороны «своей» власти активы предприятия оказываются незащищенными от рейдерского захвата «нового собственника».
По сути речь идет о существовании неофициального, но фактически признанного обществом института, который приближает российскую бюрократию к феодальным образцам, т.е. средневековой системе кормления в феодальном обществе. Такие параллели напрашиваются сами собой.
В условиях феодализма сеньор находится в рамках совершенно иной правовой системы, которая на нижестоящих лиц не распространяется и о подробностях существования которой они могут вообще не знать. Понятно, что это сравнение может вызвать массу справедливых нареканий, но оно позволяет выявить и ряд важных сходств. Особенно если вслед за французским историком первой половины XX в. Марком Блоком прибегнуть к использованию термина «сеньориальная система», так как он, до известной степени, позволяет абстрагироваться от массы исторических и культурных коннотаций и сосредоточиться на сути. Итак, он характеризует феномен «классических» сеньоров в интересующем нас аспекте следующим образом.