Полоцкий государственный университет, Полоцк, Республика Беларусь
Княжеские дары в Древней Руси: символические формы коммуникации и репрезентации власти
Ю.Н. Кежа
В статье на основе анализа древнерусских летописей исследуется практика княжеских даров в древнерусском обществе ХІ-ХІІ вв. Определяется, между какими субъектами, при каких обстоятельствах и с какой целью происходила церемония дарения и дарообмена. Рассматривается, какие предметы преподносились в виде даров. Анализ восточнославянских летописных источников дает основания утверждать, что дар и дарообмен являлись одним из ключевых факторов социальной коммуникации и репрезентации власти не только в архаических коллективах и варварских обществах раннего Средневековья, но и в период древнерусской государственности ХІ-ХІІ вв.
Ключевые слова: дары, дарообмен, князья, княжеская власть, Древняя Русь, древнерусское общество
Yury N. Kezha
Polotsk State University, Polotsk, Republic of Belarus
GIFTS OF PRINCES IN OLD RUS: SYMBOLIC FORMS OF COMMUNICATION AND REPRESENTATION OF POWER
Based on the analysis of Old Russian chronicles, the article examines the practice of princely gifts in the Old Russian society of the 11th - 12th centuries. It is determined between what subjects, under what circumstances and for what purpose the ceremony of gifting and gift exchange took place. It is considered what items were presented in the form of gifts. An analysis of the East Slavic annalistic sources gives grounds to assert that gift exchange was one of the key factors of social communication and representation of power not only in archaic collectives and barbarian societies of the early Middle Ages, but also during the period of Old Russian statehood of the 11th - 12th centuries.
Keywords: gifts, gift exchange, princes, princely power, Old Rus, Old Russian society
княжеский дар древнерусский
В Средневековье вручение даров и взаимный дарообмен являлись важнейшими средствами социального общения и взаимодействия. В политической сфере институт даров был одним из основополагающих факторов выстраивания иерархических связей и системы власти- подчинения.
Дар и дарообмен, как необходимый элемент общественной практики и форма социальной коммуникации в доиндустриальных обществах, стал привлекать внимание ученых с начала ХХ в. Первым исследователем института дарообмена стал французский этнолог М. Мосс. В работе «Очерк о даре» 1925 г. он систематизировал данные о дарах и на широком сравнительном материале показал исключительную роль взаимного обмена в обеспечении благополучия, формировании общественных союзов, а также достижении социальной солидарности. Согласно М. Моссу, в архаических (доиндустриальных) коллективах практика даров и дарообмена охватывала все сферы общественной жизни: политику, экономику, культуру, религию, право [Мосс].
После выхода работы М. Мосса тема даров подробно рассматривалась многими исследователями: этнологами, историками, социальными антропологами, культурологами.
Особое внимание на институт даров в раннесредневековом скандинавском обществе обращал советский и российский медиевист А. Я. Гуревич. Исследователь на примере исландских саг и эпической скандинавской поэзии показал, как обмен дарами и институт пира фигурировал в системе социальных коммуникаций: способствовал установлению и поддержанию дружбы и побратимства, системы властных отношений, мирного добрососедства и союзничества между племенами и политическими объединениями [Гуревич, 2007б, с. 175-189; Гуревич, 2003].
В рамках историко-сравнительного метода социальные институты пира и дарообмена анализировал польский медиевист К. Модзелевский. В монографии «Варварская Европа» исследователь относил основные принципы организации социальных институтов раннесредневековых германцев и славян к одному культурному кругу [Modzelewski]. В частности, ученый делает вывод, что институт гостеприимства и связанных с ним пира и дарообмена был характерен практически для всех «варварских» народов Европы [Modzelewski, s. 35].
Впервые тема княжеских даров и коллективных пиров в древнерусском обществе была рассмотрена И. Я. Фрояновым. Ссылаясь на работы советских этнографов, посвященные традиционным обществам североамериканских индейцев, эскимосов, папуасов Новой Гвинеи, племен Полинезии и Меланезии, И. Я. Фроянов сопоставляет княжеские пиры и дарения в Древней Руси с архаической традицией потлача [Фроянов, с. 138-148].
В отличие от М. Мосса, А. Я. Гуревича и К. Модзелевского, которые занимались сопоставлением социальных практик коллективов, находящихся на стадиально близких уровнях развития, И. Я. Фроянов некритично переносит практики дописьменных обществ на общество Древней Руси ХІ-ХІІ вв. В связи с этим возникает потребность в рассмотрении социокультурных практик Древней Руси в сравнении с обществами хронологически или стадиально близкими к древнерусским.
Изучая взаимоотношения князя и дружины в Древней Руси, большое внимание институту пира и вручения даров уделяет И. Н. Данилевский [Данилевский, 1998, с. 116125]. В изучении славянских коллективов, в частности общественных представлений славян о княжеской власти, положения М. Мосса использовал А. С. Щавелев [Щавелев, с. 136-137]. Взаимное вручение даров как проявление прямых личных связей и раннесредневековой коллективной солидарности анализировал белорусский историк А. И. Груша [Груша].
К теме даров и пиров в западнославянском и древнерусском обществах ХІ-ХІІ вв. обращался П. В. Лукин. С институтами пиров, праздничных церемоний, обмена дарами исследователь связывает традиции вечевых собраний. Данные явления, зачастую происходящие одновременно, были характерны для европейских обществ раннего Средневековья и являлись способами легитимизации и репрезентации власти, проявлением взаимоотношений между властью, элитарными группами и рядовыми слоями населения [Лукин, 2006, с. 134-145].
Несколько лет назад теме обмена дарами в регионах Западной Европы, Византии и Руси периода Средневековья и раннего Нового времени была посвящена отдельная коллективная монография. Среди разделов данной работы стоит отметить статью А. Ф. Литвиной и Ф. Б. Успенского, в которой на основе письменных источников рассматриваются основные формулы вручения даров в древнерусском и скандинавском обществах ІХ-ХІІ вв. [Литвина, Успенский, 2016]. В значительно расширенном виде положения исследователей были воплощены в отдельной монографии [Литвина, Успенский, 2018, с. 69-71].
При наличии историографической традиции, посвященной осмыслению института даров и дарообмена на примере Восточной Европы Х-ХІІ вв., следует отметить, что исследователями рассматривались лишь отдельные аспекты данного явления. Вручение даров анализировалось в контексте изучения процессов классообразования [Фроянов, с. 138-148], взаимоотношений князя и дружины [Данилевский, 1998, с. 116-125], вечевых собраний [Лукин, 2006, с. 134- 145], приобретения политической власти посредством традиции потлача [Щавелев, с. 136- 137], этикетных формул, связанных с щедростью правителя [Литвина, Успенский, 2018, с. 9-20]. При этом не ставилось цели рассмотреть случаи вручения даров и взаимного обмена в комплексе, а именно всех обстоятельств и причин одаривания.
Согласно имеющимся в нашем распоряжении источникам, вручение даров и дарообмен в Древней Руси наиболее полно отразились на примере княжеской династии Рюриковичей. В этой связи цель данной статьи - рассмотреть практику княжеских даров в древнерусском обществе ХІ-ХІІ вв.
Среди основных задач статьи можно выделить следующие: 1) определить, между какими субъектами происходил процесс дарения и дарообмена; 2) выявить, при каких обстоятельствах и с какой целью осуществлялись дарения; 3) рассмотреть, что преподносилось в виде даров.
Основными источниками анализа выступают древнерусские письменные памятники: Повесть временных лет (далее - ПВЛ), наиболее ранний список которой сохранился в Лаврентьевской летописи 1377 г. (далее - ЛЛ), Ипатьевская летопись конца XV в. (далее - ИЛ), а также Новгородская первая летопись младшего извода (далее - НІЛ мл).
Первый дошедший до нашего времени древнерусский летописный памятник - ПВЛ - был составлен в начале ХІІ в. При возможном существовании предшествующих летописных сводов древнерусская летописная традиция берет свое начало не ранее первой половины ХІ в.1 и отстоит от событий, связанных с первыми русскими князьями, на 100-150 лет. При возможном использовании древнерусскими летописцами устной традиции, а также привлечении непосредственных источников Х в. - договоров Руси и Византии 911, 944, 971 гг. - представляется очевидным, что летописцы ХІ - начала ХІІ в. при описании событий в первую очередь руководствовались политическими и идеологическими реалиями своего времени.
Этим обусловлен выбор нижней хронологической границы исследования - ХІ в.2 Верхняя хронологическая граница - конец ХІІ в. - связана с политическими и социальными изменениями рубежа XII-XIII вв.: усилением политической раздробленности древнерусских земель и постепенным ослаблением связей внутри рода Рюриковичей.
Анализируя летописный материал, можно выделить множество случаев упоминаний княжеских даров и взаимного дарообмена (см. Приложение). Эти упоминания могут быть условно объединены в несколько блоков:
- дары между правителями (представителями) государств (№ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 таблицы);
- дары князя дружине и своим приближенным (№ 8);
- дары князя городскому населению (№ 9, 10, 11, 12, 13);
- княжеские дары монастырям и духовенству, малоимущему населению - «нищим и убогим» (№ 15, 16);
- взаимные дары между князьями (№ 17, 18).
Отдельно стоит отметить упоминание о вручении даров князю населением города при заключении договора или с целью предотвращения нападения (№ 14), а также сообщения, где описывается щедрость князя после его смерти согласно распространенной в Древней Руси панегирической традиции (№ 19) [Турилов, с. 87].
Дары между правителями (представителями) государств. Первое упоминание о дарах встречается в ПВЛ под 6415 (907) г.3 при описании успешного военного похода киевского князя Олега на Константинополь. Согласно ПВЛ, после заключения мира с греческими императорами Львом и Александром Олег возвращается на Русь с многочисленными дарами: «и приде Щлегъ к Киев#. несл злато и паволоки. и швощи. и вина. и вслкоє оузорочьє»4.
В дальнейшем, при описании договорных отношений между Русью и Византией, летописец указывает на практику даров между византийскими императорами и русскими князьями.
Под 911 г. упоминается о дарах византийского императора Льва VI русскому посольству после заключения мира «Црь же Леwнъ почти послы Роускьіє. дарми. златом. и паволоками. и фофоудьами» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 37-38).. В 944 г., согласно ПВЛ, Константин VII Багрянородный преподносит дары князю Игорю для предотвращения нападения войска киевского князя на столицу империи «.. .се слъ1шавъ црь. посла к Игорю лучиі боллре. молл и гла. не ходи но возьми дань юже ималъ ^легъ. придамь и єще к тои дани. такоже и къ Печен4гомъ посла. паволоки и злато много» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 45).. Также в данном контексте упоминается о дарах Игоря греческим послам после клятвы руси Под русью в данном случае подразумевается не государство, а сообщество людей, занимающееся трансъевропейской торговлей по рекам Восточной Европы. в соблюдении мира «Игорь же оутвердивъ миръ съ Греки. шпусти слъ1 wдаривъ скороє. и чаллдью и воскомъ. и отпусти га. сли же придоша ко црви. [и] повідаша всл річи Игоревъ1. и любовь гаже къ Грекомъ» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 54)..
Под 971 г. говорится об «испытаниях дарами» Святослава Игоревича и последующем заключении мира между Иоанном Цимисхием и киевским князем «.црь. рька сице хочю иміти миръ с тобо[ю] твердъ и любовь. се же слъ1шавъ [црь] радъ бъ1с . и посла к нему даръ1 больша первъ1х» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 71)..
В контексте дипломатических (возможно, торговых) отношений между Русью и Константинополем ПВЛ содержит информацию о приеме киевской княгини Ольги у византийского императора Константина VII Багрянородного под 955 г.0 «.и дасть єи даръ1 многи злато и сребро. паволоки и съсуды различнъна. и шпусти ю нарекъ ю дъщерью собі» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 61). Интересно, что при требовании императором ответных даров он получает недвусмысленный отказ: «Си же Мльга приде Києву и присла к неи црь Гречьскии гла. гако много дарихъ тл. ты бо глше ко мні. гако аще возъвращюсл в Русь. многи дары прислю ти челлдь. воскъ. и съкру. и вои въ помощь. швіщавши Мльга. и реч къ сломъ. аще тъ1 рьци такоже постоиши оу мене в Почаині гакоже азъ в Сюду то тогда ти дамь» ПСРЛ. Т. 1. Стб. 62-63..
Договорные отношения между правителями, как правило, предусматривали обоюдный обмен дарами. Видимо, в этом заключался обязательный, этикетный порядок отношений, который киевская княгиня, по представлениям летописца, решила не соблюдать, сославшись на плохой прием в греческой столице.
Своеобразной коммуникацией правителей на расстоянии является вручение даров иноземным послам. Согласно ПВЛ под 986 г., Владимир Святославич во время «выбора веры» особое расположение проявляет к греческому философу, внимательно выслушав его и отпустив с дарами «Володимеръ же сему даръ1 многи вдавъ. шпусти и с чстью великою» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 106).. В следующем году, во время «испытания вер», дары уже русским послам вручают византийские императоры Василий и Константин «Василии и Костлнтинъ. ріста имъ идіте в землю вашю. и шпустиша га с даръ1 велики и съ чстью» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 108)..
Последнее сообщение про дары византийского императора русскому князю относится к 1163 г. В ИЛ упоминается о дарах Мануила І Комнина киевскому князю Ростиславу Мстиславичу «.и присла црь даръ1 многъ1. Ростиславу wксамотъ1 и паволокъ1. и всл оузорочь разноличнага. посолъ же црвъ молвлше Ростиславу. молвить ти црь аще примеши с любовью. блгсвние ш стъна Софьга» (ПСРЛ. СПб., 1908. Т. 2. Стб. 522)..
Учитывая легендарный характер сообщения о выборе веры князем Владимиром, как и большинства более ранних летописных статей, информацию об обмене дарами между правителями следует воспринимать не столько как реальную дипломатическую практику, сколько как древнерусские представления ХІ-ХІІ вв. об обязательных взаимных дарах. Византийские императоры не ставили себя в один ряд с киевскими князьями, однако сами киевские князья, начиная с Владимира Святославича, имели определенные амбиции, связанные с осмыслением своего властного статуса, как не уступающего по положению статусу византийского правителя [Данилевский, 1998, с. 355-368]. Вероятно, данные представления отразились в описании истории взаимоотношений ранней руси и Византии, где первые русские князья ничуть не уступают византийским василевсам.