Я ничего не знаю славнее для греков, как следующие Цицероновы слова: «Не забывай, Квинтус, что ты управляешь греками, просветившими все народы, научив их кротости и человеколюбию, и которым Рим обязан познаниями своими» [Там же. С. 117, 173].
Во втором отрывке речь идет о младшем брате знаменитого оратора Квинте Туллии Цицероне, военачальнике, который был римском посланником в Киликии (Малая Азия). Сюда же можно отнести и одно из самых поэтичных мест в книге, где описывается могила знаменитого афинского полководца Фемистокла, одержавшего победу над персами при Саламине (480 г. до н.э.). Она расположена в порту города Пирей. Говоря о ней, путешественник цитирует фрагмент из жизнеописания Плутарха: «Твоя гробница, поставлена будучи на открытом месте, приветствуема входящими в пристань и исходящими из нее мореходцами, и если произойдет морское сражение, ты будешь свидетелем ударов кораблей» [Там же. С. 221]. Ср. у Плутарха:
…в большой Пирейской гавани от мыса Алкима отделяется выступ в форме полукруга. Если <…> войти туда, <…> можно заметить высокий цоколь, на котором стоит гробница в форме алтаря. <.>
На прекрасном месте насыпан твой могильный холм:
Он всюду будет приветствовать моряков,
Видеть тех, кто входит и кто выходит на своем корабле,
И смотреть на них, когда они состязаются в беге [17. С. 141].
Тексты-посредники формируют в записках Шатобриана особый историко-культурный контекст, который соотносится с западноевропейской и мировой литературой и позволяет автору создать целостный образ Греции, а также воспринимать себя как путешественника-писателя, как странствующего литератора. Интертекстуальные связи в этом произведении обладают повышенной семиотичностью и раскрывают важнейшие закономерности геоимагологических процессов, направленных на освоение культурного ландшафта Греции, ее региональной идентичности, восприятия географического пространства как определенного архетипа [18. С. 10].
Однако чаще всего Шатобриан цитирует роман «Мученики», в котором нашли отражение его личные впечатления от поездки в Грецию и Иерусалим, а само это произведение прочитывается как своего рода авторский комментарий к его путевым запискам. Так, говоря об Афинах в тексте путешествия, автор в примечаниях указывает: «Смотри, касательно описания Афин вообще, почти всю XV книгу Мучеников» [10. Ч. I. С. 193]. В романе же дается следующее описание города, впервые увиденного главным героем Евдором. Ср.:
Афины представились ему во всем своем величии; <…> Вдали крепость Афинская оканчивала целый круг отечества наук, богов и героев. <…> Полированные мраморы времен неповрежденные украшались огнями заходящего солнца; светило дневное, спешащее погрузиться в море, осыпало последними лучами столпы Минервина храма [19. Ч. II. С. 212].
Также в качестве текстов-посредников часто выступают у Ша - тобриана книги Ветхого и Нового Заветов. Описывая, например, бакланов, живущих вблизи афинского акрополя, писатель цитирует книгу пророка Иеремии. Он пишет: «Баклан любим странствующими; подобно им, на небеси позна время свое». К этому фрагменту автор дает примечание: «Иеремия: Гл. 8, стих 7» [10. Ч. I. С. 193]. В книге пророка Иеремии этот стих звучит так: «И аист под небом знает свои определенные времена, и горлица, и ласточка, и журавль наблюдают время, когда им прилететь; а народ Мой не знает определения Господня». Данный стих иносказательно повествует о будущей судьбе иудейского народа, который будет пленен вавилонским царем Навуходоносором II, и о падении Иерусалима. Шатобриан же в своих записках, обращаясь к книге ветхозаветного пророка, проводит параллель между вавилонским пленом иудеев и современным положением Греции, подчиненной Османской империи. Вместе с тем этот стих соотносится и с жизнью истинного христианина, который «всегда чувствует себя в земной юдоли слез странником» [20. С. 154]. Показательно, что в христианской традиции пророк Иеремия, фрагменты из книги которого цитирует Шатобриан в «Путевых записках», «становится прообразом Спасителя, пролившего кровь за падший род человеческий» [21].
С темой вавилонского пленения иудеев связан и 136-й псалом, о котором упоминается в записках Шатобриана. В частности, автор пишет:
Я всегда удовольствием поставлял пить воду из тех знаменитых рек, чрез кои я проезжал в мою жизнь. Итак, я пил воды Мисисипия, Темзы, Рейна, По, Тибра, Эвротаса, Цефиза, Эрмуса, Граника, Иордана, Нила, Тага и Эбра. Колико людей при берегах сих могут сказать, как Израильтяне: БаНтш е! Неугтш! (Седохом и плакахом) [10. Ч. I. С. 174].
Ср. с текстом 136-го псалма:
При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе; на вербах, посреди его, повесили мы наши арфы. Там пленившие нас требовали от нас слов песней… <..> Как нам петь песнь Господню на земле чужой?
Текст 136-го псалма «передает то грустно-покаянное настроение, каким жили евреи в плену, их тоску по родине и мечту о своем национальном возрождении» [22]. Упоминание в этом отрывке многочисленных рек, которые воспринимаются одновременно и как природные топосы, формирующие пространственную структуру записок, и как знаки отдельных стран и континентов, которые посетил путешественник (Северная Америка, Англия, Германия, Северная и Центральная Италия, Греция, Османская империя, Палестина, Египет, Португалия), и как символы живой речи, рассказывания, поэтического творчества, вписывает греческие впечатления Шатобриана в пространство Священной и мировой истории, а также и в современную историю Европы, Азии и Африки. Данное пространство не просто упоминается автором, оно как бы заново проживается им и проецируется на теперешнее положение Греции, утратившей политическую независимость.
Здесь раскрывается один из конструктивных принципов изображения писателем истории. Он связан с параллельным описанием событий Священной, Древней и Новой истории, с рассказом о фактах, изложенных в книгах Ветхого и Нового Заветов, с воссозданием героических деяний, представленных в мифологии и истории Древней Эллады, и их соотнесенностью с историей Греции начала XIX столетия. Так, например, находясь в городе Лакедемоне (Спарта), расположенном на юге полуострова Пелопоннес и получившем свое название от имени сына Зевса и плеяды Тайгеты, автор пишет:
Солнце село за Тайгет, таким образом я видел оное, начинающее и свершающее свой круг над развалинами Лакедемона. 3543 года протекло тому, как оно взошло в первый раз над рождающимся сим градом. Я отправился с мыслями, преисполненными виденных мною предметов, погруженный в неистощимые размышления: таковые дни дают потом возможность терпеливо переносить много несчастий и соделывают особенно равнодушным ко многим зрелищам [10. Ч. I. С. 119-120].
В данном фрагменте упоминаются мифологическое время и историческое время, объединяющие IV тысячелетие до н.э. и события начала XIX столетия, говорится о суточном времени, которое связано с личностной рефлексией путешественника и символически соотносится со всеми другими типами художественного времени, представленными здесь. Не случайно этот отрывок вызывает в сознании автора ассоциации с книгой Екклезиаста, в которой подводится итог «всему ветхозаветному опыту, религиозному и житейскому <…> Экклезиаст постоянно подчеркивает, что перед лицом тщетности всего сущего и неизбежности смерти только Сам Бог может наполнить человеческую жизнь смыслом и благом» [23].
Необходимо отметить, что при создании исторического облика Греции писатель говорит и о событиях русско-турецкой войны 17681774 гг., упоминая о высадке русских войск в Морее в 1770 г. для поддержки греческих повстанцев-майотов и осаде турецкой крепости Модон (Метони), а также о столкновениях русских войск с албанцами возле города Триполица [10. Ч. I. С. 31, 66]. Русское «присутствие» при описании современного облика Греции является составной частью ее современного геополитического ландшафта. Как отмечает Виктор Таки, «итогом прямого военно-политического вмешательства России в судьбу современного населения Греции стало возникновение российского эллинофильства, сочетавшего восхищение древней Элладой с поддержкой греческой иммиграции в Россию и культивированием отношений с османскими греками» [24. С. 223].
В восприятии Греции Шатобрианом исключительная роль отводится изображению руин, которые свидетельствуют и о течении времени, и об одновременной утрате и сохранении прошлого, и о многорусловом характере мировой истории, и о существовании альтернативных исторических рядов [25]. Так, например, развалины Спарты соотносятся в сознании автора с семантикой времени и имени. Ср.:
Итак Спарта была пред глазами моими. <…> Какое прекрасное зрелище! Но сколь оно было горестно! <.> со всех сторон развалины, и ни одного человека между ими! <…> Мне захотелось заставить по крайней мере эхо заговорить в тех местах, <…> и я изо всей силы закричал: «Леонид»! Ни одна развалина не повторила сие великое имя, и Спарта сама, кажется, забыла его! Если развалины, с коими связуются знаменитые воспоминания, ясно показывают тщету всего земного, то надобно однако сознаться, что имена, переживающие царства и дающие бессмертие временам и местам, не ничто суть [10. Ч. I. С. 104-105].
В данном отрывке представлен другой принцип изображения истории, который основан на воскресении, оживлении минувшего через «знаменитые воспоминания». Восприятие руин как «прекрасного зрелища» соотносится у французского писателя с категорией возвышенного, которая свидетельствует о непосредственном присутствии героического прошлого в настоящем, о преодолении «тщеты всего земного» через «великое имя». Здесь имя спартанского царя Леонида, погибшего в сражении при Фермопилах, обусловливает персонализированное восприятие автором времени и пространства и тем самым возвращение в культурную память легендарного события. Не лучайно в данном фрагменте появляется образ эха как свидетельство внутренней отзывчивости путешественника минувшему, как оживотворение прошлого через художественное слово. Этот же тип историзма представлен и в «Мучениках» Шатобриана [26. С. 526].
Неотъемлемой частью образа Греции у Шатобриана являются этнографические описания одежды, жилища, предметов быта, орудий труда современных греков. Автор отмечет:
Греческие крестьяне носят полукафтанье (туника) по колено и подпоясывают его: широкие их шаровары им сверху прикрываются; обвивают голые ноги свои повязками, придерживающими их обувь. <…> Кроме головного убору, они точно так же одеты, как были древние греки без епанчей [10. Ч. I. С. 125-126].
В этом отрывке, помимо упоминания важнейших деталей одежды греческого крестьянина, подчеркивается ее практическая неизменяемость на протяжении нескольких тысячелетий.
Общая же тональность в описании современного облика Греции в путевых записках передается Шатобрианом через образ пустыни, безмолвия. Ср.:
Я оборачивал взоры свои на Пелопонис (Пелопоннес), Коринф, перешеек, на то место, где праздновались позорища. Какая пустыня! Какое молчание! Горестная земля!
…единственный шум был <.> журчание волн, которые, разбиваясь в Фемистокловой гробнице, изводили вечное стенание из жилища вечного безмолвия.
Вокруг меня были гробницы, молчание, разрушение, смерть. <…>
Я оставлял навсегда сию священную страну. Воображение мое преисполнено было прошедшим ее величием и нынешним унижением. [Там же. С. 148, 222, 260-261].
Здесь образ пустыни метафорически соотносится с угасанием древнегреческой цивилизации, гибелью культуры, политической и экономической несвободой страны, утратой чувства национальной идентичности, с ее безмолвием и богооставленностью. Вместе с тем путешественник-паломник выступает в роли символического сеятеля, который оживотворяет минувшее, воскрешает высокий образ Греции в слове [27. С. 207]. Можно сказать, что в контексте путевых записок идеальный и бытовой образ Греции у Шатобриана семантически и композиционно становится «предтечей» текста о Святой земле. Не случайно та же тональность во многом определяет и восприятие путешественником Иерусалима. Ср.:
Я остановился, устремив взоры на Иерусалим, измеряя высоту стен его, <…> и тщетно ища храм сей, коего не осталося камня на камне.
Ежели я тысячу лет проживу, то не забуду пустыню сию, кажется, еще дышащую величием Иеговы и устрашениями смерти [10. Ч. II. С. 140-141].
Воссозданный в этом отрывке образ Иерусалима получает эстетическое завершение через соотнесенность его с образом Греции и ее городов: Лакедемона, Аргоса, Афин, через экзистенциальное переживание автором событий Священной, древней и современной истории. Итак, можно сказать, что «греческий» текст Шатобриана, существующий в единстве двух его составляющих, - это текст об оживотворении минувшего как основы для культурных и политических преобразований в настоящем, текст как предчувствие грядущего освобождения-воскресения страны и ее народа.
Три фрагмента из этого путешествия были переведены В.А. Жуковским и опубликованы в журнале «Вестник Европы» за 1810 г., за год до того, как вышло первое издание этих записок на французском языке. Можно предположить, что русский поэт при переводе обращался к неустановленному нами источнику в одном из французских периодических изданий. В «Вестнике Европы» были напечатаны следующие фрагменты: «О нравах арабов (Отрывок из Шатобрианова путешествия по Востоку») (№10. С. 160-164), «Путешествие Шатобриана в Грецию и Палестину» (№17. С. 18-47), «Отрывок из Шатобрианова путешествия в Грецию» (№22. С. 138-144). В них представлена русская рецепция французского текста о Греции и о Святой земле. В частности, у Жуковского создается двуединый мифологический и бытовой образ Греции, который представлен и в записках Шатобриана. Например, проплывая по Эгейскому морю возле берегов, где некогда находилась Троя, автор пишет: