Новое правительство пыталось навести порядок с оставшимися им в наследство воинскими формированиями; Берс и другие офицеры за самоуправство и отказ вернуть деньги были лишены офицерских чинов, наград, дворянского достоинства, приговорены к различным срокам заключения. Но в условиях гражданской войны такие авантюристы были особенно нужны, и им было разрешено ходатайствовать о помиловании с обещанием искупить вину службой на фронте.
В ситуации той неразберихи даже Белая армия была наполнена людьми с сомнительной биографией. Так, во время следствия были поставлены под сомнение офицерский чин Берса и три из пяти его боевых наград, поскольку производство в ротмистры и награды были известны только с его слов. Белый партизан А. Скрипов был сотрудником советского учреждения, арестованным ЧК за растрату. Перебежав к белым, он выдал себя за поручика, что позволило ему занимать соответствующие должности27. И таких примеров достаточно много.
В Красной армии, напротив, приветствовались именно выдвиженцы. Им доверяли больше, чем кадровым офицерам. Собственно кадровых было мало; в основном это были офицеры военного времени из среды местного населения, которые по мобилизации идти не хотели, и их буквально вылавливали по лесам, где они прятались как от красной, так и от белой мобилизации.
Впрочем, командиры Гражданской войны отличались от военных офицеров. По свидетельству одного из таких краскомов, офицером он стал в 1917 г., когда однополчане выбрали его командиром полка, а офицеры посовещались и «решили ему подчиняться, так как “в настоящий момент командиру стратегия не нужна, а нужен авторитет среди масс, твердость и знание политики”»28.
Красноармейцы трепетно относились к своему праву избирать командиров, а неугодных «шлепнуть». Перебежчики от белых рассказывали, что «насчет шамовки не обижались, но дисциплина палочная». Красноармейцам «про свою дисциплину не приходится обижаться», и это мирило их с плохим обеспечением29.
Подготовленные на курсах красных командиров жаловались главкому Троцкому, что «должностей им в частях не дают, -- “пока не понравитесь людям”, а красноармейцы заявляют, что им краскомов не надо, будут назначать своих»30. Показательна история командующего Вельско-Шенкурским участком фронта Аховым. Вконец разложившийся красный отряд ушел с позиций в деревню «праздновать Спаса». Красноармейцы перепились, и когда (возможно, с той же целью) туда же явилась белая разведка, «боясь окружения, бросили пулемет и побежали в сторону Вельска». Ахов велел вернуться и отбить пулемет, на что «отрядники ответили -- забирай сам! -- и сильно избили его», после чего командира отозвали, как не сумевшего заслужить доверие красноармейцев31.
Если таких красноармейцев боялись собственные командиры, вплоть до вышестоящих, что уж говорить о местном населении. В своих воспоминаниях красноармеец пишет: «Отдельными нашими отрядами производились большие безобразия... были бесчинства, доходившие до грабежа»32, в результате терроризованное население «оказывало всякую поддержку белым», которые и прогнали красные отряды.
По рассказу сельской учительницы, занявшие их деревню красноармейцы первым делом отправились в «потребиловку», откуда «несли... совершенно ненужные им вещи»33. Отступившие из Шенкурска красноармейцы, «прибыв в г. Вельск, немедленно пошли по огородам за овощами», по ночам «посещали» горожан «за чаем» и другими нужными им вещами. Из заявления членов вельского уездного совета следует, что «население города введено поступками красноармейцев в большую панику и ночью оставляло свои квартиры и с подушками и постелями бежали в лес». Даже представители советской власти не чувствовали себя в безопасности: они «были остановлены пьяными красноармейцами, каковые с вынутыми из кобур пистолетами грубо оскорбили [их] словами». Особенно возмутило советских работников поведение шедших с ними «командированных представителей штаба. имеющих неограниченные полномочия», которые безучастно наблюдали за происходившим34.
Красные отряды для Северного фронта собирались первое время по добровольному найму и, путем «самообеспечения» получив все необходимое у торговцев в центре формирования (в основном это был Петроград), направлялись по железной дороге к месту назначения. Впоследствии они направляли своих представителей в промышленно-торговые центры собирать у «буржуев» «подарки» для красноармейцев.
Такие «железные» и прочие красные отряды не отличались особой дисциплинированностью: случались самовольные уходы с позиций, необоснованные отступления -- и даже наступления, если командир под давлением своих солдат в нарушение приказа стремился первым взять населенный пункт в надежде на трофеи. Наиболее показательным в этом отношении был отряд красных конников под командованием Х.-М. У. Дзарахохова (которого называли просто по имени -- Хаджи-Мурат). «Для трофеев у него было правило -- что добыли, то и наше. Но увозить с собой не давал; пользовались на месте; поэтому при захвате трофеев долго не наступали, даже нарушая приказы». Взяв Красноборск, отряд не хотел идти далее, сославшись, что «лошади заморены». На самом деле -- «потому что здесь были порядочные трофеи. [Так и ждали, пока] пользовались трофеями»35.
В тех частях, где командиры были менее расторопны, присутствовало недовольство: «Говорили -- у Хаджи-Мурата всего вдоволь, а у нас ничего нет!» Из-за плохого снабжения частей командование не могло противостоять таким настроениям. Кстати, к концу Гражданской войны командиры не только не сдерживали своих солдат, но сами активно занимались самообеспечением. Наступающими частями устраивалась «сплошная вакханалия. Вещевые и артсклады громятся в целях самоснабжения, которое производится бессистемно и вызывает нарекание частей, следующих в хвосте». По сообщению представителя штаба, «комсостав распущен, бездеятелен и молчаливо поощряет бандитизм», нередко подавая красноармейцам «пример самоснабжения»36.
Части Шестой армии впоследствии стали формироваться за счет мобилизации местного населения и направляемых сюда подразделений, собранных из дезертиров других фронтов. Последние не отличались героизмом («поругивали советскую власть, особенно на почве недоедания»37), первое время пытались перебежать к неприятелю («отправляясь в разведку, брали с собой вещмешки, чтобы при случае перейти к белым»38). Но из страха попасть в плен к жестоким белым партизанам вскоре стали более дисциплинированными, чем местные -- и мобилизованные, и добровольцы.
Добровольцы (в основном такой статус был у партизан -- членов отрядов самообороны), как уже говорилось, геройски сражались только на своей земле, а при любом передвижении убегали из частей. Были даже случаи вооруженного сопротивления приказам командования39.
Мобилизованные воевать не хотели; были случаи открытого саботажа. По свидетельству красного командира, сопровождавшего на позиции мобилизованных Вологодской губернии, контингент этот был «шаткий, ненадежный, просят выдать валенки, сигареты [и выдвигают другие невыполнимые требования]. Моя рота окружила батальон, под угрозой винтовки заставила идти»40. Иногда брожения принимали организованную форму: так, идущая к фронту рота сбивала стеклянные изоляторы телеграфной линии, нарушив связь, чтобы не было возможности сообщить об их бунте. Командир не растерялся, объявил, будто бы их возвращают в тыл. Сам привел роту в село, где размещался отряд китайцев, который и помог ее разоружить41.
Белые фронты были разорваны, поэтому направлять мобилизованных из густо заселенных территорий на Архангельский фронт возможности не представлялось. Рядовой состав белой армии в основном состоял из местных -- мобилизованных и добровольцев отрядов самообороны, которые либо оказались в глубоком тылу белой армии, поэтому начали с ней сотрудничать, либо были жителями поселений, особо страдавших от самообеспечения и различных видов «культурной политики» красноармейцев.
Мобилизованные в основном были малонадежными; легко подвергались большевистской агитации, а также различным формам личной пропаганды, когда, общаясь во время отпуска с красными земляками, приходили к выводу, что «личное достоинство» (выраженное, в частности, в выборности командиров, в «товарищеских» отношениях между рядовыми и командирами) важнее хорошего продовольственного снабжения, которым отличалась белая армия.
Офицеры, кроме тех, кто принимал участие в перевороте (из переживших 1917 г. -- «кого спасла судьба и случайность от рук насильников и негодяев»42), и тех немногих местных, которых удалось мобилизовать, выловив по лесам, состояли из завербованных, оказавшихся различными путями в нейтральных или союзнических странах. Это были бежавшие из плена либо находившиеся на излечении в специальных лагерях в невоюющих странах. Оторванные от событий 1917 г. в тылу и на фронте, они пребывали в немалом удивлении от происходившего. Офицер пишет товарищу: «На днях в нашем пресловутом единственном полку опять были беспорядки. Отказалась очередная рота идти на фронт. Вызвали союзные войска -- короткая взаимная перестрелка -- десятиминутный ультиматум -- выдача 13-ти защитников-агитаторов и их немедленный расстрел полком же... Мера быстрая и крутая, но это... не возрождающаяся новая армия, и ее здесь не будет еще долго»43.
С точки зрения приезжих офицеров, лучше бы пополнять части из тех рядовых, кто не подвергался разрушительному влиянию революционной анархии. Вот впечатление от прибывшей роты, состоящей из бывших военнопленных: «Ах, какие молодцы! О, если бы можно было каким-то способом переправить всех бежавших сюда. Выветрился бы весь большевизм или вернее глупость, а из них мы создали бы великолепнейший батальон!»44
Однако в условиях Архангельской губернии хорошо могли воевать только местные уроженцы. Собственно фронта здесь не было. Относительно регулярные боевые действия происходили вдоль железнодорожного полотна. Остальная территория представляла собой бездорожье, по которому могли пройти лишь небольшие отряды «охотников», совершающих рейды в тыл неприятеля. При таком ведении боевых действий даже хорошо обеспеченные белые части нередко вынуждены были заниматься изъятием необходимого у крестьян.
Красные же не всегда могли получить обеспечение из хлебных тыловых губерний, потому что местные власти по пути следования продовольственных грузов производили их реквизиции, стремясь тем самым предотвратить у себя голодные бунты. Нередко отступление красных частей было вызвано отсутствием обеспечения, и они уходили, оставляя белым опустошенные селения с голодающим населением.
Обе армии нуждались в транспортных средствах, поэтому для населения наиболее тяжелой была подводная повинность. На телегах и санях доставлялись боеприпасы и вооружение, вывозились раненые; крестьянский транспорт нанимался также для различных разъездов. Никакие деньги не могли компенсировать крестьянам заезженных лошадей. Их особенно возмущало нецелевое использование транспортных средств. Не зная войн, они не привыкли и к поведению военных, которое становится особенно «шальным» во время войны гражданской. Комиссар Шестой армии Н. Кузьмин говорил о «временных женах», для которых красноармейцы забирали крестьянские брички, «а иногда запускают руки в крестьянские сундуки, чтобы подарить платок или платье», и требовал «из всех батальонных, полковых, бригадных обозов изъять женщин, разъезжающих, гоняющих лошадей и в момент неудачи наводящих панику»45.
Белая армия на контролируемой территории поддерживала относительный порядок. Выдавались продовольственные пособия, предоставлялся посевной материал. Такая политика, кстати, позволяла проводить более-менее организованную мобилизацию: в случае ее срыва грозили прекратить продовольственную помощь46.
При отступлении белых к норвежской границе в феврале 1920 г. крестьяне не давали подводы даже за деньги. Опасались ли, что красные будут наказывать за оказание помощи, или пытались таким образом остановить отступление, заставив белых защищать их земли, -- сказать сложно.
Иногда крестьяне с помощью оружия пытались задержать отступающих. Власть в Архангельске была уже в руках красных, оттуда в волости поступили распоряжения «о разоружении белогвардейских банд». Штабной офицер А. Н. Грязнов свидетельствовал: «...председатель сумского исполкома сказал, что он нас разоружать не хочет, и чтобы мы шли дальше»47.
Значительная часть белых офицеров вынуждена была сдаться красным под гарантии сохранения жизни и свободы. В условиях капитуляции особо отмечалось, что «красноармейцы протягивают свою братскую руку солдатам бывшей белой северной армии и надеются на их помощь и совместную борьбу против контрреволюции и разрухи»48 -- это касалось не только рядовых, но и офицеров.
Однако после сдачи судьба многих оказалась трагичной. Красные командиры не всегда могли справиться с солдатской стихией, даже если это были бывшие белоармейцы. По воспоминаниям авиационного механика, после сдачи красным они одного летчика («хорошего парня, всегда внимательного к нам, механикам») отпустили, а других расстреляли49.