После боя с белым партизанским отрядом «сын привел отца, зять тестя. Решили их проучить» -- инициировали расстрел: «Одного выводили, остальным говорили, что его расстреляли, и с вами то же будет. Те перетрусили...»8 (Возможно, подобные поступки были связаны с желанием перетянуть на свою сторону «заблуждавшихся» родственников, заставить их признать свою правоту.)
Немало свидетельств, относящихся к различным периодам Гражданской войны, когда и белые и красные, спасая своих земляков, шли на должностные преступления -- помогали бежать, даже из-под расстрела. Местные добровольческие соединения поэтому не могли быть у командования в полном доверии.
Как уже было отмечено, в отличие от большинства территорий, где разворачивались события Гражданской войны, Архангельская губерния была слабозаселенной и не обладала мобилизационными ресурсами для обеих противоборствующих сторон, которые развернули здесь свои боевые действия. Что касается довольно значительных военных формирований, размещавшихся здесь в годы Первой мировой войны, то они успели демобилизоваться или были в значительной степени разложены.
Действительно, Первая мировая привела к милитаризации Европейского севера России: в Архангельске был воссоздан военный порт, усилен сухопутный гарнизон; в незамерзающих гаванях Мурманского побережья были построены военно-морские базы, создана флотилия Северного Ледовитого океана. Вдоль железнодорожных и речных путей появились пункты военного контроля и охраны. К дорожному и портовому строительству, к грузовым портовым работам были привлечены ополченческие дружины и рабочие батальоны. Физически тяжелая, но все же не опасная для жизни тыловая служба привлекла на Север тех, кто не желал идти на фронт. Не только среди офицеров, но и среди солдат оказалось немало таких, кто воспользовался связями, чтобы получить направление в тыловые части. Эти люди с особым нетерпением ждали окончания войны, чтобы вернуться к привычным занятиям, уехать с непривлекательного в климатическом отношении Севера. Разложение в тыловых частях намечалось уже накануне революции. Начальник Архангельского гарнизона указывал, что «самовольные отлучки нижних чинов из казарм обычное явление», а «часовые несут службу... по своему усмотрению»9.
Революция 1917 г., казалось бы, приблизила надежды на скорейшее окончание войны. Разложение военнослужащих северных гарнизонов, прежде всего сухопутных частей, усилилось. Источники сообщают о хулиганских выходках солдат, которые перестали бояться любых дисциплинарных взысканий. Нижние чины, которым прежде запрещено было являться в общественные места, наверстывали упущенное. Кроме «невинных шалостей» (из-за которых, например, горожанки стали бояться выходить на прогулку в парки и скверы), все чаще происходили случаи открытых грабежей. Весной 1917 г. «злоумышленники, прикрываясь солдатской шинелью, проникают в квартиры граждан и предъявляют различные требования»10; солдаты «позволяют себе производить у торговцев самовольные обыски, грозят разгромом и т. д.». «Приобретенные» таким образом товары (молоко, яйца, зелень) солдаты перепродавали населению. «При продаже табаку солдаты нарушают порядок, назначая для себя какие-то особые очереди, и закупив табак или папиросы, перепродают их с надбавкой 200 и более процентов»11.
Офицерам, привыкшим к армейской дисциплине, трудно было смириться с тем, что эта разнузданная толпа и есть их солдаты. Активных участников разрушительных действий революционной эпохи начальник Мурманского укрепрайона контр-адмирал К. Ф. Кетлинский называл «этими людьми в солдатской форме»12.
Что касается воинской дисциплины, то дольше всех ее придерживались флотские части. Матросы тральщиков и кораблей, «плававших в тяжелых условиях Арктики. хорошо знали своих офицеров, разделявших с ними все невзгоды, и ценили командиров, опыт которых помогал преодолевать разбушевавшуюся стихию». Однако постепенно «волна разложения докатилась до севера. На кораблях и в береговых командах дисциплина стала падать и участились случаи отказа выполнять боевые приказания. Инциденты между офицерами и командами происходили все чаще»13.
Во второй половине 1917 г. ситуация усугубилась. В Архангельске «участились случаи ограбления граждан людьми в военной форме с мандатами якобы на проведение обысков»14. В начале 1918 г. «в городе сильно чувствовался бандитский разгул и разнузданность»15. Дерзкие нападения совершались людьми в матросской форме; не ясно, были ли это военморы или авантюристы, выдававшие себя за них, но подобные случаи создавали даже верным революционному порядку частям недобрую славу. Население стало панически бояться людей в солдатской и, особенно, в матросской форме. Архангельский ревком в конце 1917 г. констатировал «упадок революционной дисциплины среди товарищей матросов»16. Так, получив по своему требованию офицерское личное оружие -- револьверы, «революционные матросы» быстро от них избавились (видимо, продали) и начали требовать раздать им новую партию, реквизировав 6 тыс. револьверов (закупленных французском правительством для румынской армии и хранящихся в Архангельском порту в связи с невозможностью транспортировки)17.
Как указывалось в приказе по гарнизону, «поступки, часто мародерского и преступного характера, солдат, призванных защищать Отечество и всячески поддерживать порядок внутри страны, вызывают справедливое нарекание со стороны населения»18. Терроризируемое солдатами, оно выступало за ротацию воинских частей.
В частности, крестьяне окрестных деревень считали, что на тыловых работах в Архангельске должны быть местные солдаты, которых следует вернуть с фронта. Избавиться от деморализованных нижних чинов не прочь были и военные власти, видевшие, что начавшуюся стихийную демобилизацию уже не остановить и будет лучше, если придать ей организованные формы. С требованиями перевести их ближе к родным местам для дальнейшего прохождения тыловой службы выступали солдаты местных гранизонов.
Солдаты расформированных явочным порядком частей растаскивали с собой в качестве своеобразных трофеев все, включая дрова (эти трофеи были привлекательны, например, для ополченцев 14-й дружины, сформированной преимущественно из местных военнообязанных льготников). Приезжие солдаты требовали выдачи им «на дорогу» дополнительного обмундирования, спиртных напитков и пр.19 Солдаты, занимавшиеся охраной порта, «самовольно взяли имущество (полушубки, валенки, папахи, сапоги и т. д.), каковые и разделили между собой по билетикам»20. Что нельзя было захватить с собой, оставляли, не заботясь о судьбе военного имущества. Расквартированный в вологодском населенном пункте кавалерийский полк самовольно распустился, оставив лошадей21. Разумеется, лошади были разобраны местным населением; но немало было движимого и недвижимого имущества, которое пропадало или применялось впоследствии для ведения военных действий.
Заключенное Советским правительством с Германией перемирие актуализировало вопрос скорейшей и массовой демобилизации, осуществление которой и в более стабильные времена сопряжено с немалыми сложностями. В условиях разваливающейся государственной машины демобилизация происходила беспорядочно. Солдаты предъявляли различные, иногда невыполнимые требования к чиновникам; требовали транспорт, нарушая расписание. Возвращение своих фронтовиков не обрадовало и их односельчан.
Первыми стали возвращаться с фронта отпускники -- те, кто вытребовал себе такое право, ссылаясь на долгий срок нахождения в окопах. Нередко это были хулиганствующие элементы, которые безобразничали, терроризировали население. Отказывались возвращаться в свои части, становясь фактически дезертирами, требуя отправки в армию вместо себя так называемых учетников (оставленных в тылу специалистов), что могло нарушить нормальную систему жизнеобеспечения губернии.
Возвращающиеся домой фронтовики -- не только дезертиры или отпускники-невозвращенцы, но и те, кто честно служил, -- в 1917 г. приобрели негативный опыт грабежей под видом разнообразных реквизиций частного имущества, что объяснялось, кроме прочего, прекращением нормального обеспечения армейских частей. В таких обстоятельствах командиры при поддержке солдатских комитетов решались на насильственное изъятие необходимого у местного населения. Революция придавала определенную легитимность подобного самообеспечения в помещичьих поместьях и на складах «капиталистов»; подогреваемые разговорами о справедливости, солдаты прибирали к рукам не только необходимое, но и предметы роскоши.
Полученный опыт солдаты применяли, осуществляя «справедливое перераспределение» и в своих родных деревнях; именно на осень и зиму 1917/18 г. пришлась своего рода местная гражданская война, нередко сопровождавшаяся рейдами в соседние «зажиточные» волости под лозунгом «Мир хижинам, война дворцам!»
Как бы то ни было, но к началу Гражданской войны прежних воинских частей в Архангельской губернии уже не было. Спешно создаваемые в связи с опасностью военной интервенции армия и флот формировались на добровольных началах. В результате в 1918 г. в Архангельске оказалось несколько вооруженных и фактически никому не подчинявшихся «лагерей». Это была рабочая красная гвардия (на каждом заводе создавались подобные отряды для охраны предприятий; при необходимости и за приличное вознаграждение эти отряды приглашали уездные и волостные советы для наведения там порядка; крестьянские отряды самообороны нередко возникали в ответ на действие именно красногвардейцев).
Вторым лагерем были военные моряки, набранные в основном из балтийцев; остававшиеся в городе моряки «на... балтийцев смотрели не очень дружелюбно -- что, приехали наводить порядок, как в Кронштадте?»22. И верно, военморы оказались наиболее агрессивной частью архангельского гарнизона: на своих собраниях они принимали решение о закрытии оппозиционных большевикам газет, аресте офицеров; производили разгон органов самоуправления, подавление различных бунтов и демонстраций. Управы на них никакой не было. «Дисциплина отсутствовала, командный состав. авторитетом не пользовался. Офицеры старались подлаживаться под команду»23. Обеспечение военморов, и денежное, и продовольственное, в голодающем городе было очень приличное: на ледоколе «Святогор» «продовольствия было на год. но в город выносить не разрешали, чтобы местное население не возмущалось»24. Впрочем, как будет показано ниже, при реальной опасности такие добровольцы оказались не на высоте.
Третий лагерь -- формирующаяся Красная армия, в том числе направленные из центра страны воинские подразделения. Некоторые отряды жили автономно, подчиняясь только своим командирам и совершая вооруженные нападения на местных жителей и на вооруженных представителей других лагерей. Таким был, например, конно-горский отряд, набранный из бывших солдат «Дикой дивизии», во главе с командиром Берсом.
Наконец, были автономные отряды вооруженной охраны из бывших офицеров, которые взяли на себя ответственность за находящиеся в портовых районах города склады с вооружением и боеприпасами25.
Между всеми этими лагерями нередко возникали потасовки, переходящие в боевые столкновения с применением не только стрелкового оружия, но и броневиков и пулеметов. Призванные осуществлять контроль за порядком, в действительности эти военнослужащие были источником всяческих беспорядков, в результате которых страдало имущество горожан, при перестрелках были случайные жертвы среди женщин и детей.
К находящимся в Архангельске и пригородах вооруженным, имеющим боевой опыт людям следует добавить более тысячи офицеров, завербованных для «борьбы с большевиками», и тех, кому удалось бежать на Север после ликвидации мятежа в Ярославле. Под видом рабочих, в которых нуждался Архангельский порт весной 1918 г., они ехали сюда не только по железной дороге, где происходил жесткий контроль и в случае выявления офицеров случались их расстрелы без суда и следствия. Добирались и пешком или на лодках, от деревни к деревне, укрываясь от местного населения, которое могло бы их выдать советской власти. Летом 1918 г. по приказу комиссара М. С. Кедрова арестовали более 900 таких офицеров, не разбирая, действительно ли они приехали сюда в поисках работы или были завербованы антибольшевистским подпольем; их содержали в солдатских казармах -- своеобразном концентрационном лагере. Разумеется, во время переворота они стали активными его участниками.
«Условно красные» во время переворота тоже нередко оказывались на другой стороне. Советское правительство под угрозой военной интервенции применило ряд мер по усилению обороны северных морских границ, с этой целью в Архангельск были направлены отряды, сформированные из добровольцев; как правило, мотивацией были достаточно высокое жалование и хорошее продовольственное обеспечение. Меркантильный характер таких добровольцев проявился во время восстания в Архангельске 30 июля -- 2 августа 1918 г. Узнав, что губисполком спешно эвакуируется по Северной Двине в сторону Котласа, военморы бросились вдогонку на речных пароходах, бросив свои боевые корабли, с требованием заплатить им жалование и неустойку в связи с прекращением контракта. Перепуганные исполкомовцы отдали морякам губернскую казну, после чего те успокоились и разошлись по своим домам. (Кому удалось пережить Гражданскую войну, а также не спустить полученные наградные, состоявшие не только из бумажных денег, но и из драгоценных металлов, впоследствии смогли на эти средства стать нэпманами.)
Конно-горский отряд ротмистра Берса, явившийся в Архангельск как защитник советской власти, но поддержавший белый переворот, захватил в штабе Красной армии ящик с деньгами, присланными из Петрограда на организацию обороны города. Деньги командир разделил между своими конниками как награду за «оказанные при перевороте услуги». На следствии он показал, что деньги им обещали французы и англичане еще на стадии формирования отряда в Петрограде, когда один из командиров, полковник Мелиа, якобы заявил, что «бить большевиков он всегда готов, а за деньги, так с большим удовольствием». Впрочем, таких «идейных» в отряде было немного; остальные перестали колебаться, кого поддерживать, только после обещания наградить деньгами26.