Оценивая современное состояние японского общества, не избежавшего влияния глобалистских веяний, Сугияма видит в глобализации угрозу национальному социокультурному порядку. Учёный критикует разрушительное действие постмодернизма, получающего всё большее распространение во всём мире. Она также выступает против бинарной логики и структуры межличностных отношений в оценке традиционной японской культуры. Прежде всего Сугияма отдаёт дань ностальгии по “старой доброй Японии” и встаёт на защиту традиционных культурных ценностей и самого понятия культуры: «Культура является не только общеупотребимым понятием в повседневной жизни, но также выступает важнейшим элементом в таких академических дисциплинах, как культурная психология, культурная география, культурная социология и т.п.» [22, p. 1].
Одним из сегодняшних культурных ниспровергателей является учёный антипод Сугиямы Роберт Брайтман (выпускник Чикагского университета (1973); доктор антропологии (1983); исследователь касты собирателей и охотников в Южной Индии), который в статье с многозначительным названием «Забудьте культуру!» находит и в понятии “культура”, и в самой живой культуре такие “дефекты” как холизм, локализм, связность, гомогенность, дискретность и объективизм, скрывающие или фальсифицирующие реальность либо приносящие неблагоприятные результаты [19, p. 509-546]. Статья Брайтмана, впервые опубликованная в журнале «Культурная антропология», подводит итог многочисленным попыткам современных деконструкторов от постмодернизма дискредитировать и саму культуру, и её понятие. По каждому из вышеперечисленных пунктов обвинения в адрес культуры Брайтман приводит соответствующие критические высказывания пары десятков постмодернистских историков, социологов, антропологов и философов, полагающих необходимым преодоление, реконцептуализацию и переформулирование культуры. В ход идут термины “хабитус”, “гегемония”, “дискурс”, противопоставляемые культуре как новое - старому и полезное - дефектному. «Понятие культуры, - пишет “революционер” Брайтман, - есть воплощение фундаментального недоразумения относительно сфер человеческого опыта, которое оно представляет» [19, p. 541]. Появились утверждения, что сам конструкт “культура” настолько безнадёжно порочен, что требует не исправления, а замещения другой аналитической конструкцией, существенно отличной в своих определениях, характеристиках и ссылках.
Чем же провинилась бедная культура перед постмодернистским сообществом? Во-первых, она неполиткорректна: разговор о культуре - это либо восхваление собственной культуры, либо враждебное принижение чужой. Следовательно, долой такую неполиткорректную культуру! Во-вторых, понятие культуры связано с непрерывностью традиции, передаваемой от старших поколений к младшим, а это подразумевает квазиорганические общности - этносы и другие образования, связанные единством языка, привычек, навыков, а главное, культурных ценностей. Но в реальности этих ценностей нет, следовательно, долой традиционную культуру! Брайтман полагает, что она должна быть замещена мощным дискурсом, развёрнутым глобально и стратегически, и не связанным с идеями органического единства, непрерывностью традиции, фундаментом языка и почвы. В-третьих, культура - слишком общее, абстрактное понятие. Это иллюзорная абстракция коллективных представлений (ценностей) и группового разума (социального организма). Согласно Брайтману, постмодернистская критика должна покончить с понятием “культура” так же, как она отказалась от ложного понятия “раса”. Поэтому долой абстрактную, игнорирующую противоречивые элементы и включающую внутренне гомогенные блоки культуру! Вперёд к конкретике: сырым фактам, телесным диспозициям, практикам и дискурсам!
Для того, чтобы опровергнуть Брайтмана, обратимся к авторитету Грегори Бейтсона (1904-1980) - англо-американский культурантрополога, этнографа, биолога, психолога, философа, внесшего огромный вклад в теорию коммуникации и эпистемологию. Бейтсон изучал культуры племён Новой Гвинеи и о. Бали, сотрудничал с Н. Винером. Он занимался проблемами экологии и эпистемологии; ввёл в культурную антропологию понятия этоса, эйдоса и схизмогенеза. Бейтсон был основоположником кибернетической философии, одним из самых выдающихся мыслителей ХХ века. Говоря о внутренне гомогенных блоках, этот учёный считал их наличие абсолютно неизбежным для существования науки. Такие, например, понятия, как “эго”, “инстинкт”, “тревога”, “разум”, “глупость” и др., полагал Бейтсон, несут в себе нерасчленимые гомогенные блоки интуитивно понимаемых смыслов. Создаётся впечатление концептуального тумана, рассеять который якобы способны “сырые факты”, “данные”, наблюдаемые и фиксируемые учёными. Но, отмечает Бейтсон, в строгом смысле никакие “данные” не являются подлинно “сырыми”. Записи исследователя явным или неявным для него образом подвержены интерпретации и обработке в соответствии с усвоенными им в детстве паттернами культуры [3].
О гомогенных блоках культуры размышлял и А.Ф. Лосев, писавший, что конструкции сознания в своём абстрактном виде раздельны, а в конкретном человеческом познании они сливаются в одно целое. К примеру, из ковроткачества, земледелия и текста можно абстрагировать единый нерасчленимый блок «внебиологически выработанного и передаваемого способа человеческой деятельности» (определение культуры, приведённое С.А. Арутюновым) [1, c. 43].
Что же касается постмодернистских обвинений понятия “культуры” в чрезмерной абстрактности, заметим, в частности, что химическая формула воды - Н2О есть абстракция, ничего общего не имеющая в реальности с болотной, речной, морской, дождевой и т.п. мокрой субстанцией, но без неё химия как наука, изменившая практическую повседневную жизнь человека, была бы невозможна. Математические формулы абстрактны ещё более, но ни одна постройка, ни один механизм не обходится без предварительного этапа комбинирования этих абстракций.
В области математики и естествознания всё как будто ясно и никто не рискует посягать на их символические основания. Не то в гуманитарной сфере. Спор об онтологических основаниях её общих понятий то затухает, то разгорается с новой силой. Лао Цзы и Конфуций, Пифагор и Демокрит, Платон и Аристотель, средневековые номиналисты и реалисты, Кант и Гегель - каждый внёс в него свою лепту. И если сегодня ни у кого, даже у представителей культурологического постмодерна, не возникает сомнений в том, что символическое число “5” может соответствовать, скажем, и пяти галактикам, и пяти жирафам, несмотря на всё различие данных объектов природы и способов их существования, то понятие “культура” как совокупность ненаследственной информации, передаваемой человеческими коллективами (Ю.М. Лотман) либо как предельная общность смыслов всех основных слоёв исторического процесса (А.Ф. Лосев) - та самая “культура”, в законности существования которой со времён Древнего Рима никто не сомневался - явилось предметом спора и объектом ожесточённых нападок. Особенность понятия “культура” заключается в том, что оно, будучи понятием предельной общности, в то же время включает в своё смысловое поле самые конкретные человеческие практики. К последним относятся, например, способы обработки земли и выращивания употребляемых в пищу злаков (практика рисосеяния, как часть агрикультуры стран Южной, Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, либо сев зерновых, как у европейцев) или практика отхода ко сну (у японца - на матрасе футоне, у европейца - на кровати, у индейца - в гамаке), и пр.
По словам американского культурантрополога А. Халлоуэла (1892-1974), известного исследованиями культуры индейцев Оджиба и Абенаки, профессора Пенсильванского университета, который преподавал в университетах Вашингтона и Висконсина, «лишь в организованных личностях, но никак не через “индивидов” и не через отдельные “разумы” человеческие общества и культура обретают живую реальность. Поскольку культура в любом смысле может мыслиться абстрактно, постольку это наша абстракция, удобство, адаптированное к тому типу анализа, которому мы хотим подвергнуть изучаемые проблемы. Но вряд ли культура может быть абстракцией для тех, для кого она остаётся интеллектуально не проанализированным образом жизни. Люди жертвовали жизнью, отстаивая конкретные представления, которые можно было бы, при абстрактном рассмотрении, охарактеризовать как часть культуры; однако рассматриваемые с психологической точки зрения, они приобретают в некотором роде осязаемую реальность, которая мотивирует реальное поведение» [18, c. 131]. Американский учёный проводит аналогию понятия “культура” с понятием “язык”, который, хотя и различен у разных народов, социальных слоёв и возрастов, имеет некий общий знаменатель, используемый самыми разными науками именно как таковое, многоаспектное, конкретное и одновременно общее понятие.
Но вернёмся к исследованиям Сугиямы-Лебра, отвечающей на вопросы: «можно ли отказаться от традиционной культуры?» и «помогает или мешает культура в новых условиях жизни?» Изучение традиционного (“воплощённого”, по словам автора) уровня культуры позволяет Сугияме сделать вывод, что любые культурные новации возможны только с учётом традиционных форм. Учёный показывает, к каким печальным последствиям ведёт быстрый слом культурных границ. Прежде всего он ведёт к нигилизму. Поэтому Сугияма совершенно не приемлет отрицание культуры как таковой со стороны постмодернистов и их нападки на понятие “культура”, якобы не учитывающее разнообразие реальных вещей и процессов. Лихие бескультурные нигилисты, перефразируя Пушкина, плюют на алтарь и «в детской резвости» колеблют божественный треножник культуры.
Философским основанием для нигилистических воззрений на культуру стала книга Сартра «Бытие и ничто» (1943), написанная с целью доказать, что существование человека первично по отношению к его сущности. «Другой - это ад», - заявил Сартр, а человек заброшен в ситуацию, которую не контролирует. С другой стороны, в японской (и не только) культуре “другой” - это жизнь, в которой всё неопределённо, но наличие разнообразных “других” и есть условие жизни.
По мнению Сугиямы, полноценное исследование культуры невозможно с точки зрения субъект-объектной аристотелевской дихотомической логики (я - другой). Такая логика подходит для математики и естествознания, да и то не всегда. Для культуры же её методы не применимы. «Логика оппозиции - это наиболее общая, постоянная составляющая западной философии, корни которой в философии Сократа, - заявляет Сугияма. - Содержание её менялось, но за каждой системой просматривается некий оппозиционер, бросающий вызов своим предшественникам» [22, p. 5]. Согласно этой логике, Япония в культурологической литературе Запада представлена двояко, прямо противоположным образом. Один её образ ценностно нагружен представлением о японце как об индивидууме, идентифицирующим себя со своей социальной ролью, или статусом: ответственного, преданного, гордого, честного, связанного с другими тесными социальными узами. Идеальные образцы для такого японца - самураи и трудоголики. Другой образ отражает критицизм Запада по отношению к Японии; его воплощение - тоталитарный, беспринципный, аморальный, непредсказуемый, оппортунистический двурушник. Здесь группизм японцев рассматривается как антииндивидуализм, а автономные индивидуумы противопоставляются организованной общественной интеграции. Фактически, нам предлагается дуалистическая модель в рамках субъект-объектной, “чёрно-белой” логики, логики “сообщающихся сосудов” - чем больше группизма, тем меньше индивидуализма, и наоборот.
Такая логика отвергается единомышленниками Сугиямы-Лебра, философом Хамагути Эсюном и политэкономом Мураками Ясусукэ. Они считают недопустимым трактовать культуру Японии в терминах дуалистической западной логики, рассматривающей её, с одной стороны, как самодостаточный объект, а с другой - как не имеющую собственной специфики структуру, приговорённую к тому, чтобы копировать западную модель социального устройства, основанную на эгоизме, либерализме и прогрессизме. По мнению Хамагути, «японцы в этих концепциях характеризуются как совершенно гомогенный народ, лишённый в своих действиях автономии, не имеющий своего мнения и готовый похоронить себя в группе или организации, к которой принадлежат» [20, p. 41]. Мураками также резко отрицательно характеризует воззрения западных постмодернистских культурных ниспровергателей: «Эти учёные не отражают принципов и логики японской культуры. Более того, из-за них японцы смотрят на себя как бы сквозь очки, принадлежащие другому человеку. С тех пор, как в эпоху Мэйдзи началась модернизация, они не понимают, что эти “иностранные очки” определяют отношения их самих к своей собственной культуре. Трансцендентские и прогрессистские взгляды - суть те очки, сквозь которые японцам предлагают смотреть на себя и свою культуру» [12, p. 510]. Что же касается прогрессизма, то Мураками оценивает его следующим образом: «Современный прогрессизм подразумевает наличие объективных законов, в которых исследователям нужно полагаться на точку зрения наблюдателей, выходя, таким образом, за собственные границы и подразумевая существование трансцендентного субъекта. Нечего и говорить, что такой подход основан на субъект-объектной логике дихотомии, изначально провозглашённой Декартом» [11, p. 24]. Эту дихотомию мыслители, вроде Мураками, считают не достоинством, а недостатком дуалистической логики. Не случайно Сугияма замечает, что главное достоинство логики противопоставления - простота - «может стать препятствием в понимании того, что на первый взгляд может выглядеть противоречивым и парадоксальным» [22, p. 6]. Учёный предлагает логическую модель, учитывающую как взгляд “извне”, так и взгляд “изнутри” (герменевтика), поскольку при анализе культуры важно одновременное рассмотрение её статики и динамики, её объективной структуры и личностного измерения её исследователем. Логика культуры не есть логика оппозиции, подчёркивает Сугияма, это логика неопределённости, или тернарная логика целостности.
Примером тернарной логики может служить “инцидент Ямагути”, случившийся в 1995 г. Ямагути, депутат нижней палаты парламента, был обвинён в растрате средств двух кредитных компаний, и хотя категорически отрицал свою вину, тем не менее, принёс глубокие извинения (фукаку оваби). Согласно логике оппозиции это нонсенс. Если ты невиновен, почему извиняешься? Но дело в том, что Ямагути просил прощения у третьей стороны - у общественного мнения (сэкэн), которое он разочаровал. Он чувствовал свою небезупречность и публично покаялся в этом. Таким образом, вина и невиновность совмещаются в тернарной логике, или логике неопределённости.
Логика жёсткой рациональности (рикуцу) означает, что истина не может быть ложью. Но эта логика сталкивается с реальностью культуры, одним из признаков которой является некий “фактор неопределённости ”. Здравый смысл основан на опыте, не предполагающем однозначных реакций на тот или иной факт или событие. Такой опыт в каждой конкретной ситуации требует разных действий. В реальном мире абстрактная логика неприменима (ё-но нака ва рикуцудори-ни ва иканай), утверждают японцы. В этой связи Сугияма обращает внимание на существование в японском языке большого количества местоимений для обозначения как первого, так и второго лица. Это указывает на сложность и многоуровневость отношений, складывающихся в поле культуры, где “Я ” японца вынуждено быстро принимать верные навигационные социокультурные решения.
Особенно актуальной проблема принятия новых социокультурных решений стала для Японии после 7 января 1989 года, когда умер император Сёва. Завершилось самое длительное (1926-1989) в истории страны правление. Смерть императора ознаменовала конец старого порядка и начало наступления культурного постмодернистского хаоса, считает Сугияма.
Императорская власть всегда символизировала порядок, наилучшим образом сохранявшийся и поддерживавшийся строгой системой многочисленных ритуалов, практикуемых в общественной жизни страны. С одной стороны, Сёва являлся воплощением ритуально-нагруженных императорских традиций, продолжателем рода мифологических предков, с другой - он выступал символом непротиворечивого усвоения новаций. И вот, по мнению Сугиямы, эта эпоха закончилась. Автор видит себя спасателем, бережно сохраняющим в качестве этнографа-летописца обломки стремительно исчезающей традиционной культуры [21, p. 12].
Cугияма напоминает читателю о давнем факте отречения 15 мая 1947 г., когда 200 самых титулованных аристократов Японии, собравшиеся в императорском дворце, отказались от всех своих почётных привилегий и объявили себя простыми гражданами. Однако роль этих аристократов в новейшей истории и культуре продолжала сохраняться: «Данная группа, воплощавшая в себе архаические традиции - подчёркивает Сугияма - на самом деле имела огромное значение для культурного развития нации» [21, p. 12]. Прежде всего в том, что касалось аристократизма жизненной позиции в противовес культуре выскочек-парвеню. Эта культура получила широкое распространение в эпоху экономического бума 1960-х гг., приведшего к расцвету потребительского стиля жизни. Всё выставлялось напоказ: дорогая еда, шикарные автомобили и яхты, комфортабельное жильё в престижных районах, путешествия. Месячная зарплата нуворишей превосходила годовой заработок рабочего. Старая аристократия презирала их и питала к ним отвращение. Но сегодня, констатирует Сугияма, аристократия уходит, рафинированные потомки знатных родов - носители старых традиций вымирают, а их место в культурном поле всё увереннее занимают “новые японцы” - порождение эпохи торжества тотального консумеризма, главной ценностью которого является жизненной успех.