Негативное восприятие ситуации, особенно в среде среднего класса, усиливается ощутимым снижением реальной заработной платы и ослаблением уверенности в стабильности имеющегося дохода. Все это значимым образом влияет на формирование представления о соблюдении сторонами существующего общественного договора.
Хотя у народов очень разные подходы к тому, что считается справедливым распределением ресурсов, некоторые элементы являются общими для многих обществ: требование фактического равенства возможностей, адекватности вознаграждения и допустимая/необходимая степень перераспределения богатства от более успешных к менее успешным членам общества. Очевидно, что решение данных вопросов лежит в сфере социальной доктрины, а не технократических оптимизационных решений.
И то, что проблема неравенства недавно переместилась в центр глобальных дебатов, свидетельствует об осознании факта, что его -- неравенства -- дальнейшее нарастание несет в себе экзистенциальную угрозу для социума. Помимо того, что неравенство провоцирует нарастание социальных протестов во всех формах, включая терроризм и экстремизм, оно все чаще воспринимается как ограничитель возможностей дальнейшего развития человечества. А выявленное группой экономистов под руководством Томаса Пикетти возвращение степени неравенства в распределении доходов к уровню 1913 г. не может не вызывать серьезного беспокойства.
Какие силы разрушают общественный договор?
В последние десятилетия некоторые факторы, определяющие социальный баланс, являющийся основой общественного договора, подверглись драматическим изменениям. И одной из сфер, где действие этих сил проявилось в значительной мере, стала сфера трудовых отношений.
Фактор финансовой глобализации и модели открытых рынков
Одной из основных проблем, с которыми столкнулся общественный договор в XXI в., является глобализация экономики. Хотя глобализация открыла много возможностей, она также способствовала смещению баланса между трудом и капиталом, разрушению целых отраслей промышленности в менее развитых странах, усилению макроэкономической нестабильности и росту неравенства доходов как между странами, так и внутри стран между группами, интегрированными в глобальные рынки, и остальными, замкнутыми на внутристрановое потребление.
Масштабное дерегулирование рынков капиталов, товаров и труда, начавшееся с 1990-х гг., способствовало ускорению процессов поляризации общества по доходам. При этом там, где финансовые рынки доминируют над «реальной экономикой» (т.е. практически повсеместно), выгоды от экономической деятельности все больше концентрируются в руках узких групп, а не распределяются более широко вопреки усердно рекламируемой концепции «просачивания». Это, в свою очередь, влечет рост нестабильности «развивающихся» экономик, все больше зависящих от конъюнктуры на рынках ведущих потребителей сырья и товаров, в первую очередь США.
Следствием кризисов экономических становятся масштабные социальные кризисы. Этот факт иллюстрируют долгосрочные последствия кризиса 2008 г., которые, несмотря на некоторую расчистку банковских балансов от плохих долгов и токсичных активов, продолжают оказывать влияние на экономическую и социальную ситуацию: производственные инвестиции и доходы населения не растут, потребительский спрос стагнирует, соответственно, практически не растет спрос на рынке рабочей силы.
Ряд стран, в первую очередь, США, реагируя на происходящие изменения, фактически перешли к политике скрытого протекционизма и ограничения импорта, что позволило за короткий срок добиться достаточно устойчивого роста предложения рабочих мест.
Технологические вызовы на рынке труда
Утверждается, что глубокие технологические изменения, такие как роботизация и цифровизация, которые некоторые исследователи и политики с легкой руки Клауса Шваба называют «четвертой промышленной революцией», могут оказать масштабное преобразующее влияние на сферу труда. Существуют даже апокалиптические сценарии (которые, впрочем, существуют во все времена), предрекающие «гонку против машины» и даже судьбу лошади для человека в условиях «безработного будущего». Другие указывают на адаптивные способности общества реагировать на эти изменения и возможности, возникающие в части большего распространения творческого труда.
Однако такая обеспокоенность представляется несколько преувеличенной. За прошедший с 2000 г. период никакого драматичного проникновения роботов в промышленность не произошло. По состоянию на 2016 г. лидерами по проникновению роботов в экономику (более 300 на 10 000 работающих) являлись, соответственно, Корея, Сингапур, Германия, Япония, в то время как в странах, являющихся сегодня основными «фабриками» мира (Индонезия, Малайзия, Вьетнам, Китай), их проникновение весьма незначительно. Более того, Китай, который рассматривается как пример роботизированной фабрики будущего, демонстрирует амбивалентность процесса роботизации, в том числе и в части влияния на рынок труда. Так, внедрение роботов на некоторых предприятиях текстильной промышленности не привело к сопоставимому высвобождению рабочих рук. Значительная часть из высвобожденных работников была повторно трудоустроена на тех же предприятиях в связи с расширением. В тех же США с их крайне высокой стоимостью труда темпы роботизации остаются ниже темпов создания новых рабочих мест. Так, в 2015 г. в США была установлена 31 тыс. роботов. При этом ежемесячно в стране создавалось около 38 тыс. рабочих мест.
Немаловажным фактором является и отраслевая специфика процессов роботизации. В наибольшей мере роботизации на протяжении последних лет подвергались автомобильная и электронная отрасли промышленности. В остальных отраслях процессы распространения роботов существенно отставали.
Помимо сказанного выше, существует также методологическая «развилка» в части выбора модели роботизации. Имеются два ее базовых варианта: китайский и европейский. Перечисленные выше страны-лидеры (особенно европейские) ориентированы на роботизацию сложных технологических процессов (что, по всей видимости, характерно для автомобилестроительной промышленности), т.е. на «умных роботов», в то время как Китай -- на автоматизацию простых операций (что больше соответствует потребностям микроэлектроники, где велик процент «человеческой ошибки»). Очевидно, что следствием реализации каждой из этих моделей станут различные по своему характеру структурные сдвиги на рынке труда.
Кроме того, необходимо учитывать, что роботизация автоматически не заменяет человека в существующих процессах. Ее применение наиболее эффективно там, где изначально все процессы проектируются с учетом возможностей роботов. А это предполагает, что «замещение» человека будет происходить постепенно, по мере выбытия существующих основных фондов (а это не одно десятилетие, особенно если рассматривать такие отрасли, как автомобилестроение и электроника, где большинство фондов вполне современные).
Очевидно, что реалистичная оценка социальных последствий автоматизации и роботизации и конструирование на базе этой оценки адекватной системы социального обеспечения потребуют комплексного учета как модели самой автоматизации, так и прогноза развития отдельных отраслей, в которых роботизация будет применяться, а также последовательности и масштабов выбытия имеющихся фондов. Отсюда очевидно, что массовая автоматизация вступает в неустранимое противоречие с радикальной рыночной идеологией, отрицающей планирование и соответствующие методы управления экономикой и социальными процессами. Неконтролируемые же процессы автоматизации неизбежно приведут к острым социальным конфликтам, в результате которых могут происходить в том числе процессы разрушения промышленной базы, являвшейся платформой для внедрения новых технологий.
Здесь необходимо также остановиться на широко используемом в последнее время конструкте «цифровая экономика». С нашей точки зрения, он является скорее метафорой, отсылающей к совокупности разнородных технологий, основанных на обработке и передаче информации в цифровом масштабе. Однако нельзя не отметить, что внедрение «цифровых технологий» обеспечивает улучшение и упрощение процедур информационного обмена во всех сферах деятельности, что, в свою очередь, экономит время на проведение процедур согласования, обмена информацией и принятия решений, снижая попутно риски ошибки в силу обеспечения доступа к большему, чем в иных условиях, объему информации. Так, услуги мобильной связи позволяют сельхозпроизводителям в отдаленных районах эффективней договариваться по вопросам сбыта продукции.
Дистанционная работа обеспечивает экономию ресурсов и в конечном счете времени как невосполнимого базового ресурса, а также позволяет вовлекать в производственные процессы лиц, которым раньше трудоустройство было недоступно в силу различных обстоятельств (например, лицам с ограниченной подвижностью, родителям с маленькими детьми или лицам, обеспечивающим уход за членами семьи).
Таким образом, само по себе снижение коммуникационных и транзакционных издержек не только не ведет с неизбежностью к высвобождению труда, но и создает возможности для расширения сферы его применения.
Организационные вызовы на рынке труда
Новые формы занятости, возникшие на технологическом базисе цифровых технологий, с неизбежностью вступают в конфликт с традиционно понимаемыми правами и обязанностями субъектов трудовых отношений. В то время как существующая система построена на тезисе, что работодатели несут ответственность за благосостояние привлеченной рабочей силы, а работник выполняет производственные функции лично и под контролем нанимателя, в экономике «по требованию» и работодатель, и работник такую ответственность принимают весьма неохотно и далеко не всегда. Более того, сама функция работодателя может расщепляться на «покупателя» труда (т.е. того, кто запрашивает услуги) или «организатора» (платформу). Примеры такого расщепления функций демонстрируют системы, подобные Uber или Яндекс.
В настоящее время многие страны пытаются определить статус таких работников и обеспечить их соответствующую защиту, принимая во внимание, что границы между трудовым и коммерческим правом размыты. Хотя эти новые формы занятости в настоящее время затрагивают меньшинство, многие наблюдатели ожидают, что в ближайшем будущем численность охваченных ими людей будет расти в геометрической прогрессии.
Еще одним вызовом является распространение неформальной занятости, которая во многих регионах мира является источником высокого неравенства и бедности, низкого уровня гарантированного дохода и оторванности от системы социального страхования. Неформальная экономика процветает в условиях низкого уровня экономического и технологического развития, связанного с дефицитом спроса на массовый квалифицированный и достойно оплачиваемый труд. Существующие институты трудовых отношений сталкиваются с трудностями в решении этих проблем и пока не справляются с задачей поиска новых способов агрегирования интересов работников.
Рост неформальной занятости является значимым индикатором неблагополучия в системе. Эффективный общественный договор требует справедливого баланса между правами и обязанностями, эффективного применения закона и соответствующих ему правоприменительных практик, а также эффективных механизмов подотчетности. Если граждане не могут доверять государству, если законы не соблюдаются справедливым и эффективным образом, если правовые и институциональные основы функционирования воспринимаются как неэффективные, если налоговая система не воспринимается как справедливый и эффективный механизм для финансирования общественных потребностей, соблюдение формальных условий общественного договора, отраженных в нормах права, будет оставаться низким.
Третьим аспектом структурных изменений на рынке труда стало ослабление его («труда» как консолидированного социального субъекта) организационной структуры. Рост безработицы и неполной занятости, связанные с перемещением производства в страны Юго-Восточной Азии, на фоне обеспеченного технологическими новациями и доступностью потребительского кредита роста материальной обеспеченности, способствовал изменению характера трудовых отношений и ослаблению институтов рынка труда, прежде всего профсоюзов. При этом сами профсоюзы также не продемонстрировали должной гибкости в адаптации к быстро меняющимся условиям.
Ослабление позиции профсоюзов привело к утрате ими влияния на процесс проведения коллективных переговоров и в сфере организации коллективных действий. Некоторые исследователи даже высказывали опасения, что данный процесс будет только ускоряться по мере развития «нестандартных» форм занятости. Однако в ряде стран на политическом уровне были предприняты меры по активизации коллективных переговоров, что позволило частично охватить их условиями не только малые и средние компании, но даже часть мигрантов.
Направления поиска решения
Сегодня признается, что избыточное неравенство препятствует устойчивому экономическому росту и подрывает потенциал развития. Тем не менее похоже, что это осознание еще предстоит воплотить в конкретную политику, чтобы осмысленно решить проблему и подойти к выработке обновленного общественного договора.
В то время как нарастание нестабильности увеличивает потребность в расширении перераспределительных механизмов, бюджетные возможности практически повсеместно сокращаются в результате сохранения политики свободы перемещения капиталов, от которой выигрывают прежде всего транснациональные компании и банки. Международные институты лишь констатируют факт эрозии фискального суверенитета, однако не пытаются выйти за пределы господствующей парадигмы, что заставляет ожидать продолжения процессов роста неравенства как между странами, так и внутри каждой из них.