Вологодский государственный университет
Иван Семёнович Кузнецов в контексте трех мифологий коллективизации
Николай Геннадьевич Кедров, кандидат исторических наук, научный сотрудник
Вологодская область, Вологда
Статья посвящена анализу научных работ российского историка И.С. Кузнецова. Его труды рассматриваются в соотношении с тремя исторически сложившимися системами оценок коллективизации: 1) советской официальной концепцией 1960-1980-х гг.; 2) идеологией писателей-деревенщиков; 3) постсоветской парадигмой коллективизации. Кузнецова по праву считают пионером в изучении социальной психологии советского крестьянства. Автор указывает, что на становление Кузнецова как ученого большое влияние оказали труды Б.Ф. Поршнева, Н.Я. Гущина, В.П. Данилова. Кандидатская диссертация ученого в основных чертах соответствовала официальной советской модели осмысления коллективизации, однако затем его взгляды на предмет исследования претерпели серьезную эволюцию. В своей книге «Социальная психология сибирского крестьянства в 1920-е гг.» он предложил собственную концепцию предпосылок «великого перелома». В частности, историк фиксировал внимание на наличии многочисленных экономических, политических и социокультурных конфликтов в среде крестьянства накануне коллективизации. Этот вектор изучения серьезно расходился с мейнстримным направлением переосмысления этой проблемы в постсоветской науке. В результате, развивая свои идеи в 1990-е годы, Кузнецов фактически представил набор контраргументов сложившейся тогда парадигме коллективизации. Его идеи, оставшиеся почти незамеченными научным сообществом в то время, сегодня привлекают повышенное внимание ученых.
Ключевые слова: аграрная историография, коллективизация, историческая психология, историческая наука, деревенская культура, И.С. Кузнецов.
Время все расставляет на свои места. Однако в науке иногда случается так, что не только отдельные труды, но и целые направления оказываются на периферии общественного внимания только потому, что высказанные в них идеи не вполне созвучны «духу времени». Это правило вполне применимо и к разработке темы социальной психологии советского крестьянства. Несмотря Публикация подготовлена в рамках поддержанного РФФИ проекта № 15-31-01250 «Эволюция российской историографии коллективизации крестьянства». на то что необходимость исследований в этой области многократно декларировалась в историографических обзорах начиная с 1970-х годов, этот сюжет так и не приобрел сколько-нибудь существенного влияния как в советской, так и в постсоветской науке. Даже обращение в 1990-е годы к опыту западной школы крестьяноведческих исследований, с ее концептами «моральной экономики» и «этики выживания», не привело к заметным сдвигам в выборе отечественными историками-аграрниками исследуемых сюжетов Любопытный анализ причин отторжения российским сообществом историков-аграрников языка и методов крестьяноведческих исследований дан в книге Д.И. Люкшина (Люкшин, 2006).. Вопрос о том, почему подходы исторической психологии оказались так и не востребованы в аграрной историографии, интересен сам по себе. В связи с этим есть потребность более детально взглянуть на развитие этого дискурса в контексте общей эволюции историографии коллективизации. По нашему мнению, решению поставленной задачи будет способствовать анализ работ Ивана Семёновича Кузнецова, которого без тени сомнения можно считать «первопроходцем» отечественной науки в исследовании социальной психологии советского крестьянства. В настоящей статье идеи историка рассматриваются в соотношении с тремя системами оценок коллективизации: 1) советской официальной концепции 1960-1980-х годов; 2) своеобразной идеологии писателей-деревенщиков, нашедшей в 1980-1990-е годы немало сторонников в научном мире; 3) постсоветской научной парадигмой. Поскольку каждая из них в определенной мере способствовала стереотипизации общественного сознания, автор счел возможным использовать по отношению к ним в метафорическом смысле понятие «мифология». Оно кажется уместным в данном контексте еще и потому, что исследования Кузнецова реально способствовали деконструкции порожденных этими идейными концептами научных и околонаучных заблуждений.
По собственному признанию Ивана Семёновича, заняться изучением исторической психологии его подвигло знакомство с трудами Б.Ф. Поршнева Интервью с И.С. Кузнецовым 17.06.2016 г.. Появление последних совпало по времени с периодом обучения Кузнецова на истфаке, а затем в аспирантуре Новосибирского государственного университета. Исследования Поршнева действительно были ярким явлением в советской исторической науке. В условиях тотального диктата марксистского учения с его эпистемологией, нацеленной на познание социально-экономических структур и исторических закономерностей, Поршнев одним из первых обратил внимание на человеческое измерение истории. На страницах своих книг и статей он не только настаивал на изучении психоисторических явлений, но в отдельных случаях не боялся оспаривать частные постулаты самой теории (Поршнев, 1964; 1968; 1969; 1971). Поэтому нет ничего удивительного в том, что его работы произвели впечатление на молодого историка. Впрочем, интерес к исследованию исторической психологии вполне соответствовал задачам тогдашней программы советской аграрной историографии. Поставленная цель исследования генезиса социалистического общества вслед за социально-экономическими и социально-политическими процессами рано или поздно предполагала обращение историков и к социокультурным явлениям. Более того, ставшая в середине 1960-х официальной концепция коллективизации С.П. Трапезникова гласила, что «великий перелом» осуществили «сами крестьяне». Не отличаясь особой конкретностью, его труды открывали возможность для поиска тех или иных сдвигов, происходивших в сознании селян накануне коллективизации. Критика основных положений трапезниковской концепции коллективизации В.П. Даниловым не отрицала постановки вопроса о формировании предпосылок «великого перелома». Зерно спора состояло скорее в различном определении степени развития этого процесса. К тому же Данилов сосредоточился прежде всего на определении социально-экономических граней аграрной эволюции. Что касается социально-политической жизни, то такие явления, как «консолидация бедняцко-середняцких слоев вокруг рабочего класса и Коммунистической партии, рост их политической сознательности, организованности и активности, развертывание наступления на кулачество и обострение классовой борьбы...» в то время однозначно назывались им в числе предпосылок «социалистического переустройства сельского хозяйства» (Данилов, 2011б). Эта тема весьма интересовала и Н.Я. Гущина, ставшего учителем И.С. Кузнецова (Гущин, 1968). Вообще, задача исследования социально-психологических аспектов истории советской деревни неоднократно декларировалась в историографических обзорах 1970-1980-х годов (Волков, Данилов, Шерстобитов, 1977; Зеленин, 1982).
Защищенная в 1977 году в Институте истории, филологии и философии Сибирского отделения АН СССР кандидатская диссертация Кузнецова в целом не выходила за рамки описанного выше историографического движения. Так, в частности, исследователь пришел к вполне ожидаемому выводу о «решительном повороте» бедняков и середняков в сторону колхозов накануне коллективизации (Кузнецов, 1977). Избранная Иваном Семёновичем модель исследования также была в целом характерной для советской историографии. От изложения деятельности отдельных институтов власти в деревне (деревенских ячеек партии, советов, кресткомов и т.д.) историк переходил к описанию крестьянской реакции на те или иные акции советского государства. Представленная в работе расстановка сил в деревне также выглядела традиционно (противоборствующие друг другу бедняцкий актив и кулачество и колеблющиеся между этими полюсами крестьяне-середняки). Однако, давая оценку кандидатской диссертации Кузнецова с позиции современной историографии, следует иметь в виду несколько вещей. Во-первых, его работа была действительно первым в отечественной науке специальным обращением к теме социальной психологии советского крестьянства. Во-вторых, весьма любопытно то, что, выстраивая иерархию подсюжетов своего исследования, автор на первое место поставил фактор изменения сознания крестьян под влиянием классовой борьбы, а не пропаганды и деятельности колхозов. В сюжет о классовой борьбе в то время включали и некоторые репрессивные акции власти. Как впоследствии показали многочисленные работы постсоветского времени, именно раскулачивание либо его угроза стали реальным мотивом вступления многих крестьян в колхозы. В-третьих, диссертация Кузнецова отличалась большим объемом приводимых в ней мнений и оценок крестьян. В силу этого она не только рельефно высвечивала напряженность внутренней ситуации в деревне накануне «великого перелома», но и показывала широкий спектр существовавших в крестьянской среде мнений и оценок аграрной политики режима. кузнецов исторический коллективизация советский
Дальнейший импульс изучению крестьянской культуры в советской науке был дан явлениями, лежащими за пределами академической среды. На формирование повышенного интереса к этой теме оказали влияние появление и сравнительно быстрый рост общественного влияния такого литературно-художественного течения, как деревенская проза (представленная именами Ф.А. Абрамова, В.И. Белова, Б.А. Можаева, В.М. Шукшина, В.Г. Распутина и других писателей). Она, так же как и советская аграрная историография, возникла в эпоху оттепели, однако в основе этого направления лежал еще один исторический процесс -- урбанизация (или, образно говоря, «исчезновение» деревни). Просто-напросто советское общество в 1960-1970-е годы явственно осознало уход в прошлое старого крестьянского мира. Писатели-деревенщики были теми людьми, которые посредством художественного языка взялись воспеть эту утрату. В своих произведениях они попытались во всей красе запечатлеть жизнь уходящей (либо уже ушедшей) деревни, со всеми её многочисленными традициями, обычаями и порядками. Нравственным идеалом социального мироустройства, согласно идеологии деревенщиков, был назван мир российского доколхозного села Вологодский журналист и писатель В.В. Есипов, рассматривая публицистические произведения В.И. Белова эпохи перестройки, уже довольно давно обратил внимание на то, что его взгляды представляли собой вариант крайне консервативной идеологии, с оттенками шовинизма, изоляционизма и абсолютным неприятием всего идущего не от мира патриархальной деревни. (Есипов, 1999: 214-219). Идеология «почвенничества» была характерна и в целом для «деревенской» прозы как литературно-культурного явления. Очевидно, такая позиция не могла не импонировать части брежневского истеблишмента, боявшейся любых перемен. В силу этого постепенно власть в отношении писателей- деревенщиков перешла от практики цензурного ограничения к всемерной поддержке их творческих начинаний. Показателем этого может служить то, что практически все крупные представители данного направления в 1970-1980-е годы получили государственные премии СССР.. Ему противопоставлялись достижения городской культуры, а потому вмешательство государства, включая, разумеется, коллективизацию, в этот идеальный строй история жизни прямо или подспудно трактовалось ими в негативном свете. В 1976 году в издательстве «Современник» увидели свет сразу две книги, повествующие о событиях, предшествовавших «великому перелому»: первая книга романа Б. Можаева «Мужики и бабы» и первые две части «Канунов» Белова. Основную фабулу внешнего конфликта в этих произведениях представляло противопоставление единого и самодостаточного крестьянского сообщества с практически одинокими, но поддерживаемыми властью, сторонниками преобразований, которые из карьерных побуждений предали ценности, взрастившей их крестьянской культуры. Несколько позже В. Белов написал книгу «Лад. Очерки о народной эстетике», претендующую уже на историко-этнографическое описание традиций и обычаев северорусской деревни. В силу усиливающейся регрессии советского сельского хозяйства и нарастающих в стране социальных проблем, творчество деревенщиков имело широкий общественный резонанс. В конечном итоге их взгляды стали одной из идейных основ сформировавшегося уже непосредственно в академической среде радикально-критического направления аграрной историографии и развернувшихся на рубеже 1980-1990-х годов острых дискуссий по вопросу о коллективизации.
В конце 1970-х годов тема крестьянской культуры заинтересовала В.П. Данилова. Об этом можно судить по его реакции во время обсуждения кандидатской диссертации В.А. Козлова «Рост культурного уровня крестьянства в 1917-1927 гг.» на заседании сектора социалистического преобразования сельского хозяйства в 1978 году. В целом весьма положительно отзываясь о проделанной автором диссертации работе, Данилов сделал ряд существенных замечаний относительно самой модели исследования. В частности, нарекания вызвал характерный для советской историографии подход, когда уровень культурности (сознательности) определялся через соотношение деятельности и настроений крестьян с задачами советской власти. Данилов отметил: «Культура не может быть сведена к повышению политической активности, к переходу от класса на отсталых позициях к классу с передовыми позициями». Мэтра также не устроило то, что автор диссертации рассматривал крестьянство исключительно как объект культурного воздействия со стороны власти и города. По этому поводу он замечал: «На крестьянство Вы смотрите как на среду, лишенную культуры. Но это не так. Речь должна идти о приобщении к такой-то культуре массы, находящейся в другой сфере культуры» Архив РАН. Ф. 1841. Оп. 1. Д. 1095. Л. 33-34 (Протокол заседания сектора социалистического преобразования сельского хозяйства. 18 апреля 1978 г.).. Спустя несколько лет исследование Козлова вышло отдельной книгой (Козлов, 1983). Оно, бесспорно, было важным шагом вперед в изучении культурных процессов в советской деревне. В своей книге автор сумел собрать и обобщить многочисленные данные о росте грамотности, снижении религиозности, увеличении числа сельских библиотек и изб-читален и даже об изменениях в читательских интересах и словарном запасе крестьян. Однако присутствующий в ней подход, согласно которому из неких формальных количественных показателей делался вывод о росте политической сознательности крестьянства и его готовности к социалистическим преобразованиям, в то время уже не соответствовал характеру обсуждения этих проблем в советском обществе. Эта же исследовательская модель превалировала и в появившихся в то время первых статьях о социальной психологии жителей доколхозной деревни (Щетнев, 1978; Рогалина, Щетнев, 1982; Хвостова, 1982). Прозвучавшее в художественной литературе признание самодостаточности крестьянской культуры предполагало поиск историками новой модели ее анализа. Похоже, что произошедшие изменения в общественном сознании советского общества очень тонко уловил Данилов. Тем не менее из сказанного не следует, что ученый принял трактовку писателей-деревенщиков. Данилов слишком хорошо знал жизнь доколхозной российской деревни, чтобы ее идеализировать.
В 1980-е годы Данилов задумал написать книгу на эту тему. Монография «Культура и быт советской доколхозной деревни» значилась в институтских планах работы ученого на 1983-1987 годы Там же. Д. 1334. Л. 35 (Протокол заседания сектора социалистического преобразования сельского хозяйства. 22 апреля 1980 г.).. Также переданная родственниками историка Калужскому педагогическому университету часть его личного архива содержит многочисленные копийные материалы из региональных архивов по социокультурной тематике. Это говорит о том, что Данилов глубоко и скрупулезно занялся изучением крестьянской культуры. В идейном отношении, вероятно, изначально монография мыслилась исследователем как некое продолжение его прежних работ по истории доколхозной деревни (Данилов, 1977; Данилов, 1979) Структурирование прошлого на социально-экономические, социальнополитические и социально-культурные явления было характерным для марксистской научной традиции. В этой типологии заметно влияние модели исследования, присущей позитивистской историографии, в рамках которой поэтапно рассматривалась политическая, демографическая, экономическая и интеллектуальная жизнь общества. Именно исходя из этого французский историк Л. Февр сравнивал последнюю с содержанием старого комода (Копосов, 2001: 163). Существенным отличием предложенной марксизмом модели рубрикации исторических
явлений было лишь то, что он ставил экономику на первое место. В любом случае замечание Февра было связано с тем, что подобного рода рубрикации изначально накладывают на исследование истории априорную иерархию исследуемых факторов. и, соответственно, должна была стать очередной антитезой официальной концепции. Однако по ходу работы над темой Данилов, история по-видимому, несколько скорректировал полемическую направленность своего исследования. К сожалению, книги о крестьянской культуре он так и не написал. Начавшиеся в конце 1980-х годов бурные перемены жизни страны, а также борьба за утверждение в научном сообществе новой концепции коллективизации направили его энергию в иное русло. К этой теме ученый уже больше не вернулся. Тем не менее ко времени работы над книгой относятся две его статьи, заслуживающие самого серьезного внимания.
В первой из них рассматривались теоретические аспекты исследования темы крестьянской культуры. Как и во время обсуждения диссертации Козлова, Данилов критиковал присущий советской историографии подход, когда «историк изучает не столько сам культурно-исторический феномен с присущими ему внутренними закономерностями и особенностями, сколько его рост, понимаемый как рост культурности масс» (Данилов, 1983: 379). Однако главная идея статьи заключалась в том, что ученый связал характеристики культуры той или иной общности со строем материального производства (для крестьян -- это мелкотоварное хозяйство). Казалось бы, сам по себе этот, вполне соответствующий духу советской науки, тезис не имел за собой полемического адресата, но Данилов сделал из него два любопытных вывода. Во-первых, это означало, что усиление товарности крестьянского хозяйства вело к разрушению соответствующего образа жизни. Вторая закономерность, по мнению историка, заключалась в том, что «чем более соединены, слиты (не расчленены) культура с производством и другими социальными сферами, тем меньше сфера собственно духовной культуры и -- главное -- тем меньше ее относительная самостоятельность» (Данилов, 1983: 385). Таким образом, ученый считал деревню далеко не идеальной средой духовного творчества, а распад крестьянской культуры признал естественным процессом. Эти положения в корне противоречили идеологии деревенщиков. Вторая статья «О русской частушке как источнике по истории деревни», являясь источниковедческой работой, казалось бы, не претендовала на расширенный контекст выводов (Данилов, 1987: 376-392). Но частушки сами по себе высвечивали многие далеко не идеальные стороны деревенской жизни: тяжелый труд, скудность домашнего инвентаря и одежды, недостаток и однообразие пищи, социальное расслоение. К тому же Данилов писал об отразившихся в частушках изменениях в сознании жителей деревни 1920-х годов. Он отмечал, что частушки фиксируют процессы начавшегося отхода от религии, распада патриархальных семейно-бытовых порядков, проникновение в деревню новых знаний и представлений. Частушки, будучи творением крестьянского социума, свидетельствовали о том, что жители деревни в массе своей были отнюдь не чужды новых веяний, а сами эти веянья органично проникали в сельскую жизнь. Это была отнюдь не та модель взаимодействия, в которой хранившее многовековые устои предков крестьянство противостояло разрушительному влиянию города.