Показательно и другое. Плачевное состояние «Итальянского театра», где Гольдони также имел должность постоянного драматурга после переезда в Париж, заставит его вернуться к традиционному для литератора источнику обеспечения -- службе у князя. До начала революции драматург был учителем итальянского языка у дочери Людовика XV. Небольшая пенсия, пожалованная королем, будет составлять его основное денежное содержание до конца жизни. Профессионализация театральной жизни не означала решения всех финансовых проблем литератора. Как показывает пример Гольдони, успех у публики лишь позволял рассчитывать на милость короля в старости.
Еще одну группу профессионалов, родившуюся на стыке слова, музыки и актерского мастерства, представляли импровизаторы. Их были сотни. Для многих это было профессией [Реизов 1966: 255-256]. В отличие от комедиографов и либреттистов, работавших на условиях фиксированной оплаты, оговоренной в контракте, импровизаторы получали плату в зависимости от своего успеха у публики. Символический капитал, однако, мог быть не менее значительным, чем материальный.
Показателен пример лучшего импровизатора всех времен и народов, по мнению современников, Бернардино Перфетти (1681-1747). Он занялся импровизацией не из нужды, а по зову сердца. Выходец из знатной и очень состоятельной семьи, Перфетти получил прекрасное образование и преподавал в университете. Как импровизатор начал выступать с 1710 г. Широкая эрудиция и образованность в сфере литературы, но особенно, по отзывам современников, благородные жесты, приятный голос и умение им модулировать под музыкальный аккомпанемент сделали Перфетти необычайно популярным. Его моноспектакли длились от часа до трех. Он выступал перед папой и великим герцогом тосканским, на похоронах поэта Алессандро Гвиди и свадьбе будущего императора Карла VII, среди его поклонников были кардиналы и высший свет Италии. Способы, какими такая публика выражала свое восхищение, меркли перед самыми щедрыми материальными подношениями: римское гражданство, титул почетного кавалера ордена плаща и шпаги, должность каноника кафедрального собора Сиены, пожалованная сыну, и даже венчание лавровым венком. Коронация Перфетти, осуществленная по настоянию папы Бенедикта XIII и повторявшая во всех деталях церемонию венчания Петрарки, лишний раз свидетельствовала о смене кумиров и торжестве новых вкусов.
Как видно из этого примера, популярность импровизатора больше зависела от его музыкально-актерских талантов, чем собственно литературных. Имея в запасе определенный набор поэтических штампов, риторических приемов и рифм, импровизаторы комбинировали их во время выступления, создавая эффект спонтанно рожденной поэзии. При соответствующей интонации и сценическом таланте это производило на публику неизгладимое впечатление -- казалось, что само провидение говорило со зрителями устами импровизатора. Однако в целом общее качество такой поэзии было довольно посредственным: несовершенство текста, скрадывавшееся в исполнении под музыкальный аккомпанемент, становилось очевидным при переносе на бумагу. В этом отношении даже тексты увенчанного лаврами Перфетти не являются исключением [Waquet 1992].
Примеры Гольдони и Перфетти демонстрируют не только переходный характер эпохи, когда традиционные формы материальной поддержки художника -- вознаграждение и пенсионерство -- уживаются с новыми -- получением гонорара по договору. Очевидно и другое. Театр существенно повлиял на изменение отношения писателя к своему труду. Как вид искусства, сочетающий слово с визуальным рядом и музыкой, он одновременно и снижал требования к литературному материалу и облегчал его восприятие. Здесь раньше, чем в других пространствах бытования литературного слова возникает диктат публики и условия для профессионализации литературного труда Появляются сотни окололитературных ремесленников -- либреттистов и импровизаторов, среди которых немало женщин.. Здесь благоприятнее оказались сами условия для компромисса между высоким назначением литературы и коммерческими отношениями.
Однако для того, чтобы такой компромисс состоялся, нужны были мировоззренческие сдвиги, допускавшие, во-первых, мысль о том, что литература -- это не досуг (otium), а труд; во-вторых, что это труд, требующий оплаты. Если служба князю связывалась не с идеей труда, а с идеей служения в вассально-рыцарском значении этого слова, т. е. с верностью и выполнением поручений, и предполагала периодическое вознаграждение-благодарность, то служба в театре была уже «вполне буржуазной» и предусматривала фиксированный объем обязанностей и регулярную оплату. Кроме того, она требовала нового отношения к деньгам. Литератору надо было принять для себя возможность торговых отношений и -- как следствие -- изменить отношение к стилю жизни. Существование в конкурентных условиях, учет спроса публики, давление посредников между ним и зрителем (директора труппы, композитора, актера, певца) требовали как минимум смены жизненных установок: вместо уединенности и досуга -- активность и предприимчивость.
Авантюрист в жизни, полемист и реформатор в театральном мире, пример такого поведения и демонстрирует Гольдони. Готовность сменить род деятельности и неутомимость в развитии своей карьеры ведут Гольдони к поэтизации купеческой предприимчивости на сцене. Необходимость развития торгово-денежных отношений, пересмотр традиционной сословной иерархии -- эти идеи пронизывают все творчество драматурга. Дворяне смешны, когда держатся за титулы, деньги -- вещь более реальная, чем титул, утверждает Гольдони в пьесе «Ловкая служанка». Человек, составивший капитал честной торговлей, достоин уважения, к какому бы сословию он ни принадлежал: «Торговля не позорит знатного человека», -- говорит граф Оттавио в пьесе «Человек со вкусом». А купец Ансельмо в пьесе «Кавалер и дама» утверждает новое мировоззрение:
Торговля приносит людям пользу, она необходима для отношений между народами. Того, кто как я, достойно занимается ею, никто не назовет плебеем. Настоящий плебей тот, кто, получив по наследству титул и какой-нибудь клочок земли, проводит дни в праздности и полагает, что может всех попирать и жить, как властелин... Здесь и далее перевод автора настоящей статьи. [Goldoni].
Профессионализация театральной жизни и изменения в общественно-сословной структуре общества, нарастающее давление третьего сословия не только в экономической, но и в художественной сфере жизни подвели общество и самих писателей к серьезным сдвигам в отношении к статусу letterato. Давление денежных отношений вторгается в святую святых -- тишину кабинетов. Противоречия рубежного периода отчетливо проявятся с наступлением нового века.
Романтическая эпоха: поэт под давлением современности
Джакомо Леопарди (1798-1837) -- один из представителей романтического движения в Италии, поэт и филолог необычайной одаренности, стремится вырваться из-под давления собственной семьи и, уехав из дома, вынужден обеспечивать себя самостоятельно. Он сотрудничает с миланским издателем Стеллой, для которого выполняет ряд серьезных литературных заказов. Помимо этого, он дает частные уроки. В письме к отцу от 3 октября 1825 г. он подробно описывает источники своих дополнительных доходов: Стелла платит ему ежемесячно «за уже выполненные работы и предстоящие десять скудо в месяц». За час в день, который он «проводит за чтением на латинском с одним очень богатым греческим господином», Джакомо получает еще восемь скудо. Еще полтора часа он занимается греческим и латинским с неким родовитым молодым венецианцем, «с которым, -- как пишет Леопарди, -- о деньгах я совсем не говорил, но уверен, что это будет без моего вмешательства» [Leopardi 1892: 378].
Оплата и ее соответствие положению Джакомо -- он из очень знатной семьи -- становятся предметом обсуждения между отцом и сыном. Отец, граф Мональдо, 6 октября 1825 г. пишет:
Вместо того, чтобы получать ежемесячную оплату, было бы лучше, чтобы он (редактор. -- Т. Я.) платил вам постранично, а вместо того, чтобы получать 8 скудо в месяц от греческого студента, который хочет изучать латинский, я на вашем месте предпочел, чтобы мне сделали несогласованное подношение («un dono non pattuito». -- Т. Я.). По нашим устаревшим убеждениям, возможно, даже предрассудкам, ваши ежемесячные дополнительные доходы представляются нам довольно унизительными [Leopardi 1892: 378-379].
Что смущает графа? Регулярность оплаты. Он возражает не против того, чтобы его сын давал уроки или писал на заказ -- избранные им формы заработка не противоречат традиционным источникам содержания для хорошо образованного и знатного человека. Старому графу унизительным представляется не сам труд, а форма оплаты, когда и от издателя, и от студента сын аристократа получает деньги, как наемный работник -- ежемесячно. Регулярности выплат граф предпочитает расчет за объем (постранично), а в случае со студентом и вовсе -- вознаграждение на его усмотрение. Показательно, что неоговоренность оплаты со вторым учеником он оставил без комментария -- в данном случае действия сына и его родовитого студента оказались в полном соответствии с привычной для него нормой. Уязвленное достоинство и самоирония графа на счет своей отсталости в последней реплике лишь сильнее подчеркивают дистанцию между его традиционными представлениями о достойном и современными.
Сын отвечает:
Ежемесячная выплата денег вместо получения всего сразу в конце года является для меня большим преимуществом... Работы, которые я должен выполнить, остаются полностью в моем распоряжении, потому что Стелла... надеется, что то, что я сделаю, я не пошлю никому другому, кроме него. В этой ситуации, мне кажется, вам не стоит беспокоиться: ничего унизительного для вас нет. То, что я получаю от грека, пожалуй, немного менее достойно в сравнении со скукой от занятий с ним. Тем не менее в представлениях этого города [Болоньи -- Т. Я.] нет ничего для вас унизительного в том, что я даю частные уроки; напротив, здесь всех иностранных литераторов называют профессорами (Болонья, 10 октября 1825 г.) [Leopardi 1892: 380-381].
Из письма сына становится понятно: граф, ориентируясь на модель взаиморасчетов между литератором и князем, обеспокоен, не дают ли денежные выплаты права редактору на обладание самими литературными произведениями, т. е. не согласился ли сын на продажу своих сочинений. В аристократической среде литературная деятельность не рассматривалась как источник получения средств на жизнь. Знатному человеку брать деньги за плоды своего досуга всегда считалось неприличным. Неоднозначность ситуации, в которую поставил себя молодой Леопарди, заставляет старого графа идти на уступку -- допустить постраничную форму оплаты. Сын успокаивает сословную гордость отца тем, что сообщает: вопервых, все права сохраняются за мной, во-вторых, преподавание даже в частном порядке в глазах местных жителей соответствует статусу профессора. В контексте рассматриваемого письма «профессор» -- другое название letterato.
Период конца 1810-х -- начала 1820-х гг. обозначился в итальянской литературе появлением романтических веяний из Германии и Англии. Ветер перемен принес с собой тотальную ломку этических, общественных и эстетических ценностей предшествующего века. Романтизм не отказался от понимания литературы как служения истине. Поэзия по-прежнему должна просвещать и пробуждать высокие нравственные чувства. Однако в спорах о назначении литературы на первый план теперь выдвигаются такие категории, как современность и общественная значимость.
Необходимость обратить поэзию из мира античной классики в мир современности приводит к противопоставлению фигуры традиционного letterato, который теперь отождествляется с классицистом, человеком, живущим прошлым, современному поэту. Писатели прошлого объявляются «сектой ученых, посвятивших свое вдохновение предрассудкам и обычаям, от которых не осталось почти ничего, кроме литературных монументов и кодексов». Прежнее самоотождествление поэта ученому видится теперь «чуждым самой природе поэтического вдохновения». «Мы не находим слов для защиты тех, кто и в нынешний век продолжает упорствовать, отстаивая весь двор Олимпа, которым мы сыты по горло», -- полемически заявляет Эрмес Висконти (1784-1841). Поэт, в отличие от ученого, должен искать «безусловной пользы». Он «должен быть человеком, гражданином, а не мрачным ученым или оратором» [Томашевский 1984: 89-91].
Вместо погруженности в «свиток пергамента» романтизм потребовал знания самой природы, поэзия должна стать подражанием природе, а не «подражанием подражанию», как скажет Джованни Берше (1783-1851). Увлеченность идеями современности должна вытеснить преклонение перед идеями прошлого; поэт, в отличие от литератора старого образца, обращается «не к немногим эрудитам, а ко всему народу» [Томашевский 1984: 34-39]. Уже этого было достаточно, чтобы процессы, заявившие о себе в литературе XVIII в., такие как коммерциализация, ориентация на вкусы публики, ослабление эстетических требований к слову, получили идейно-эстетическое обоснование, новый толчок к развитию. Однако список оппозиций периода романтической ломки дополняет еще одно требование, существенное для нашей темы: вместо того чтобы пребывать в блаженной неподвижности, художник должен действовать, жить в соответствии с запросами своего времени.
Активность рассматривается как неотъемлемое качество современного поэта. Требование, которое во второй половине XVIII в. еще звучало как революционное, под влиянием романтических идей постепенно утверждается в качестве нормы. Грань между активностью социальной, буржуазной, которую поэтизировал Гольдони, и общественной, ярко политически выраженной (освобождение от австрийского владычества, национальное единение), на которой настаивали романтики, с течением времени становится все менее заметной. Если в середине 1820-х гг. аристократ еще был вынужден отстаивать свое право заниматься литературной деятельностью за регулярную плату, в 1840-е он уже может открыто заниматься финансовыми вопросами, связанными с его творчеством, не боясь ни упреков родственников, ни порицания общественности.