Это сложно, это препятствует инклюзии. Плюс размеры: у нас подушевое финансирование, у нас школам не выгодно делать малокомплектные группы, классы. В комплексы сейчас входят сады и школы, и комплексу, для того чтобы деньги получать для себя и раздавать их учителям в виде зарплаты, им не выгодно учителю меньше 70 тысяч платить. А для того чтобы эти 70 тысяч на каждого учителя добыть, надо кучу детей принять в комплекс. И если мы сделаем малокомплектное заведение, где в классе или в группе будет 10-15 детей, то мы не то что 70 тысяч, мы и семи-то не получим на учителя. А если мы еще столько взрослых наберем, сколько нужно для инклюзии, мы и по 700 рублей каждому не выдадим, потому что у нас будет слишком много взрослых и слишком мало детей. Поэтому сейчас у нас продолжается история, что мы набираем слишком много детей и экономим на взрослых. Потому что для того, чтобы эти 70 тысяч нарисовать учителям или воспитателям, взрослых должно быть мало. Вот мы и экономим на руках, а руки здесь очень важны. Вот так я отвечу на ваш вопрос - что мешает? Ну кроме всех мифов, страхов, что здоровые дети заразятся от больных, условно говоря, есть объективные вещи, которые в первую очередь мешают. Надо пересмотреть систему организации учебного процесса: сделать программы более гибкими, границы между программами - более проницаемыми и уменьшить количество детей в группах и классах и увеличить количество взрослых, которые их сопровождают.
Интервьюер. А вот эта история про то, что здоровые дети могут заразиться от больных - вы имеете в виду непросвещенность как проблему?
Информант. Ну, это низкий уровень информирования. Эта тема у нас в стране была много лет табуирована. У нас сейчас что-то такое возникает на уровне больших городов и больших информационных пространств. А раньше это все было табуировано, закрыто, не обсуждаемо широкой общественностью, и люди росли, не зная, что такое особый человек, особый ребенок, как возникает нарушение. У нас есть презумпция родительской вины: раз у тебя родился особый ребенок, значит ты как-то виновата. У нас есть страх особых людей: не зря же их всех закрыли в интернатах - наверное, они потенциально опасны. Все это такие мифы, которые в советской парадигме общественной существовали. Они же никуда не делись, они ослабевают, но они не до конца избыты. И у нас в большом городе есть разные по уровню образования люди. У нас есть просвещенная прослойка, которая так не мыслит, а мыслит как-то иначе, а есть простые люди на окраинах, которым так ничего и не объяснили с тех времен далеких, а сами они восприняли ту советскую парадигму по отношению к инвалидам. Такое есть, и этого не так мало. Этого становится меньше, тенденция в целом положительная, но какой-то страх, презумпция материнской вины, непонимание, как берется болезнь, - все это еще есть.
Интервьюер. А если говорить о будущем - ближайшем или не очень: как вам кажется, что изменится в области инклюзивного образования? Может быть, исходя из тех тенденций, которые вы наблюдали в последние годы, можно что-то предположить?
Информант. У меня взгляд оптимистичный. Мне кажется, что это некоторые тенденции общественные. У нас сейчас в обществе постиндустриальном, в обществе обмена услугами, в которое мы входим, эта инаковость, необычность становится востребованной, потому что услуга предполагает не стандартное выполнение какой-то операции, а большую гибкость. Потому что получатели услуг очень разные, и понятие услуги намного шире, чем понятие профессиональной востребованности в индустриальном обществе, где ты должен был овладеть каким-то определенным навыком и его практиковать. А понятие услуги намного шире. И оно предполагает высокую коммуникативную успешность, потому что, для того чтобы услугу продать, ты должен уметь общаться - ты продаешь услугу человеку. Мне кажется, в целом вот эта востребованность коммуникативных навыков, гибкость и широкий спектр того, что люди друг другу предлагают, он предполагает инклюзию по умолчанию. То есть все разные, все включены в какой-то общий процесс, у каждого есть что предложить другому, и не нужно приводить всех к общему знаменателю, к какому-то единому стандарту.
Плюс эта тема становится все менее табуированной, все больше про это говорят. И какая-то даже появляется мода на нее, как мода на благотворительность. Она из удела чудаков и городских сумасшедших становится чем-то модным, престижным, даже обязательным. Толерантность к людям с особенностями из разряда чудачеств и странностей становится преимуществом, преференцией. Я думаю, что это будет только нарастать. Я не знаю, к чему это нас приведет. Базовых изменений, которые позволили бы сделать инклюзию повсеместной, у нас не происходит пока, но по крайней мере на уровне общественного сознания это все как-то поселяется. И у нас кроме легитимизации особого детства происходит знакомство с детьми с особыми потребностями на уровне культурном. Появляются фильмы на широком экране - был фильм «Особенные» зимой в прокате, где снимались люди с аутизмом и вообще сюжет фильма посвящен людям с аутизмом. В общем из закрытости, табу и странностей все это входит и в общественное пространство, и в культурное. На будущее я смотрю с оптимизмом