Нередко в одном абзаце или предложении употребляются имена собственные двух разных типов (например, «Я была между горой Sinshan и Она Наблюдает» [Ibidem, p. 26]). Сочетание экзотичности с мотивированностью единиц должно вызвать у читателя реакцию «узнавания», которая затем проецируется на всю культуру Кеш. Когда название дается объектам, в современной западной культуре названия обыкновенно не имеющим, оно не только транскрибируется, но и сопровождается нарицательным наименованием объекта: «дубовые деревья, называемые Gairga» [Ibidem, p. 15], «имя этого луга было Gahheya» [Ibidem, p. 26]. Это подчеркивает специфику менталитета, наделяющего индивидуальностью любые природные объекты, которая чужда читателю «перевода».
Редкие «транскрибированные» антропонимы могут даваться с переводом: в скобках - «пятнадцатилетняя Adsevin (Утренняя звезда)» [Ibidem, p. 80]; выделенными запятыми - «Shahugoten, Морерожденный, назвали ребенка» [Ibidem, p. 65]; или кавычками - «называли меня Hwikmas, “half-House”» / «половина-Дом» [Ibidem, p. 16]. Такое оформление имен собственных очень характерно для переводов индейских легенд, причем делается это более часто и последовательно (перевод может включать от одного слова до целого предложения, например,
Слова, придуманные автором романа и не имеющие значения в английском языке, приводятся в статье без перевода.
Ср., например, Pa kwaekasiasit, Muspusyeg Enan, De hodyг'tgв?ewen? в индейских легендах и мифах [12, p. 26, 31, 50].
He, Whose Body Is Divided in Twain / Он, Чье Тело Разделено Надвое [12, p. 50]), хотя встречается и обратный - фраза переводится сначала дословно, порядок , и имена без перевода вообще. Есть также случаи, когда имя а затем по смыслу, чтобы познакомить читателя с особенностями инкорпорирующего языка оригинала: «его собственный брат, Gaen'hyгkdo??dye' (т.е. Along-the-Edge-of-the-Sky / Вдоль-Края-Неба, или The Horizon / Горизонт)» [Ibidem, p. 51]. Если в реальных антологиях и сборниках легенд разнообразие оформления обусловлено работой разных переводчиков и различием языков оригиналов, то у Ле Гуин оно призвано создать впечатление текстов, якобы собранных в течение длительного времени и при разных обстоятельствах (например, упомянутое выше имя Adsevin впервые встречается в романе без перевода). Но вместе с тем, она никогда не дает «транскрибированный» вариант после «калькированного», т.к. эта дополнительная этнографическая информация дает эффект экзотичности, которого ее максимально естественный текст избегает.
Особо выделается та часть «автобиографического» повествования, где рассказывается о жизни героини с чуждым ей народом ее отца. Все имена собственные здесь транскрибированы и только поначалу сопровождаются пояснениями по всем правилам этнографических переводов: «“Мое имя Ayatyu.” <…> Позже я узнала, что ayatyu на языке Долины означало бы “родовитая женщина”…» [9, p. 171]. Остальные имена просто чужие для нее, как и все вокруг: Esiryu, Sai, Retforok House, Terter Zadyaya [Ibidem, p. 297]. Но внимательный читатель обратит внимание, что в двучленных антропонимах первое имя - такое же, как имя Дома, т.е. это фамилия, что призвано подчеркнуть, насколько в этой культуре, как и в современной нам, человек «принадлежит» другим, в то время как в Кеш это немыслимо.
Наличие большого количества калькированных имен собственных обуславливает значимость прописной буквы, которая становится также маркером сакральности имени, если оно истинно и отражает сущность объекта. Например, в «называли меня Hwikmas, “half-House”» [Ibidem, p. 16] перевод имени дан не только в кавычках, но и со строчной буквы, поскольку это не имя, а обидное прозвище, в то время как слово House (дом, клан), означающее культурное понятие, иначе как с большой буквы написано быть не может. С помощью этого маркера автор также демонстрирует, насколько народ Кеш осознает значение своих метафорических имен: бабушка рассказчицы, возмущенная идеей выдачи внучки замуж за сына человека по имени Мертвая Овца, восклицает: «иди туда-то со своей мертвой овцой» [Ibidem, p. 21] - имя собственное превращается в нарицательное, означающее нечто малопривлекательное и бесполезное. Девочка по имени Сова Севера в ответ на вопрос отца, который плохо знает ее язык, «Что такое сова?» объясняет: «Я показала ему, как кричит лесная сова: у-у-у-у-у» [Ibidem, p. 35] - ее имя не теряет связи с объектом, который оно обозначает как нарицательное. Денотативное значение используется и в таком примере как «Ты называешься Презренным, а ведешь себя как Надменный» [Ibidem, p. 164], т.е. раз поведение имени не соответствует, имя, по мнению говорящего, более «истинное», должно быть с заглавной буквы.
Особо стоит отметить имена собственные, не имеющие аналогов в индейских переводах. Во-первых, имя отца рассказчица передает с помощью глагола в личной форме: «My father's name, Abhao, in the Valley means Kills» / «Имя моего отца, Abhao, в Долине означает Убивает» [Ibidem, p. 15]. Это имя необычно еще и тем, что подвергается двойному «переводу» - на язык Долины, а затем на английский. Случай рассказчицы уникален, ведь для Кеш Долина - весь Мир, они не воспринимают ее «извне». У нее особенность перспективы объясняется сначала маргинальным положением полукровки, а затем и путешествием с отцом на его родину.
Во-вторых, встречаются «калькированные» имена, означающие абстрактные качества и характеристики: Valiant / Отважная, Corruption / Порочность, Coward / Трус. Их наличие подчеркивает идею, которая дается в самом начале романа: «Stone Telling is my last name. It has come to me of my own choosing» / «Говорящий камень - моя фамилия (букв. мое последнее имя). Оно пришло ко мне по моей воле» [Ibidem]. Автор использует игру слов: «last name» оказывается не устойчивым «фамилия», которую мы наследуем, а в прямом - и диаметрально противоположном - смысле «последним именем» в жизни человека. Имена с абстрактным значением «приходят» только к людям старшего возраста, чей жизненный опыт позволяет им выявить в себе доминантную характеристику и не быть привязанными к миру вещей. Экзотизмы
Использованием транскрипции (транслитерации) для передачи понятий и явлений, которым не нашлось эквивалента, как известно, при переводе художественной литературы лучше не злоупотреблять. Однако в переводных этнографических текстах экзотизмов встречается немало. В текстах американских индейцев встречаются два варианта использования транскрипции для передачи реалий: либо без пояснений и сносок - только для уже заимствованных слов, таких как tepee / вигвам, moccasin / мокассин, powwow / церемония, собрание, cacique / вождь (характерны для автобиографической и художественной прозы), либо со сноской - или двойным наименованием: транслитерированное слово с калькированным в скобках или через запятую в случае значимых категорий, смысл которых потерялся бы в буквальном переводе (в преданиях и легендах). Отмечается, впрочем, и инкорпорирование экзотизма в ткань текста с использованием гиперонима: «сплел из нее миску tusti» [12, p. 90], «нашел только большой кусок красной краски wвdi и магический камень ulыsыti» [Ibidem, p. 102]. В литературе фантастической экзотизмы также могут быть многочисленны, если автору требуется создавать атмосферу чего-то чужеродного или невиданного.
Например, «Совка (Wahuhu) » [12, p. 88-89].
«Only the oed-da (earth) can hold it» [12, p. 37] - «Только oed-da (земля) может держать его»; «its peace the o-yank-wah, the tobacco which…» [Ibidem, p. 45] - «the o-yank-wah, табак, который…»; «whatever is otkon (i.e. malign by nature) moves to and fro» [Ibidem, p. 68] - «все, что является otkon (т.е. зловредное по природе) движется туда и сюда»; «These two were giant man-eaters (kogwe-sk)…» [Ibidem, p. 30] - «Эти двое были великанами людоедами (kogwe-sk)…» не используются, пояснения могут быть включены в ткань текста или даже отсутствовать вовсе, тем самым привлекая внимание и озадачивая читателя.
В романе Ле Гуин экзотизмов очень мало, что резко отличает данный текст от указанных выше. Экзотизмы, встречающиеся в «Всегда возвращаясь домой», можно разделить на предметные, связанные с материальными реалиями, и абстрактные, обозначающие культурные понятия.
В отношении предметных реалий автор использует приемы, характерные для переводов индейских текстов, только в тех частях, которые им напрямую подражают: поэтических, драматических, мифологических и т.п. Это могут быть затекстовые сноски (например, названия музыкальных инструментов vetulou, sevai [9, p. 241, 242]), пояснения с помощью гиперонима («этот размер называется `klemchem'» [Ibidem, p. 221]), сочетание транскрипции и калькирования («играя эту пьесу yedao, “движением”» [Ibidem, p. 200]).
В основной, «автобиографической», части экзотизмы сводятся к минимуму, и каждый случай несет особую стилистическую нагрузку.
Так, на первых страницах упоминаются himpi, которые содержатся в семье рассказчицы. Контекст позволяет предположить, что это домашние животные, небольшие и миролюбивые: «Мне с ними было уютно, даже лучше чем с котятами» [Ibidem, p. 16]. При этом их «продают как пищу», они свистят, их детенышей называют nestling / птенец. Эти намеки позволяют автору играть с читателем: угадает ли он, как выглядели эти животные? Последнее вызывает образ птичек, хотя в категорию домашней птицы (poultry) himpi не входят. Через две страницы обнаруживается изображение пушистого грызуна и подпись «Himpн» со специфической диакритикой (в примечаниях «переводчик» указывает, что во многих случаях убирал диакритики для удобства печати - что немыслимо в этнографических текстах). Другой пример: появление во время празднества Doumiadu ohwe [Ibidem, p. 33]. Он пугает детей, которые видят его впервые, и, среди прочих глаголов движения, по отношению к этому «существу» применяется глагол uncoil / «развивать свои кольца», что создает образ большого ритуального чучела дракона или змеи. Читателю одновременно и напоминают, что речь идет о другом мире, и дают возможность «приобщиться» к нему, поскольку экзотизмов немного, и они неожиданно оказываются понятны и «узнаваемы».
В то же время текст изобилует «псевдоэкзотизмами», в роли которых выступают названия диких животных и растений, т.к. жизнь Кеш неразрывно связана с дикой природой. Большинство из этих названий читателю знакомы, но среди них попадаются и такие как brodiaea / бродиэа и calochortus / калохортус, towhee / тауи и junco / юнко, которые без специального справочника можно принять за вымышленные. А между тем, все они не только реально существуют, но и встречаются именно в долине Напа в Калифорнии, куда Ле Гуин «поселила» в будущем народ Кеш (она признается в интервью, что, работая над «Всегда возвращаясь домой», «с особенным удовольствием изучала местную флору и фауну» [7, p. 96]). Экзотичность этих названий для читателя свидетельствует об оторванности современного западного человека от природы. Таким образом, и экзотичность мира Кеш оказывается иллюзорной: он сокрыт внутри современного нам мира, просто мы не считаем нужным замечать его.
Однако более всего Ле Гуин интересует сфера нематериальная, поэтому большинство экзотизмов в романе связано с особенным мировосприятием и традициями Кеш. В романе присутствуют объемные этнографические и лингвистические комментарии, однако, в отличие от переводов индейских текстов с комментариями постраничными [12, p. 378-452], здесь они намеренно вынесены автором в конец книги (The Back of the Book), чтобы позволить читателю воспринимать описываемый мир естественным образом [9, p. 9]. И поскольку предполагаемые «авторы» текстов адресуют их своим соплеменникам, не нуждающимся в пояснениях, соответствующие слова никак специально не выделяются. В результате читатель получает возможность ощутить себя частью сообщества Кеш, в то время как в этнографических переводах он остается сторонним наблюдателем. Автор с иронией относится к этнографам, заваливающим читателя явно лишней информацией, и к читателям, которые вместо погружения в текст пытаются получить логические объяснения всему, что кажется им непонятным. Так, в одной из легенд персонаж берет в доме Койота «some dried mice» / «немного сушеных мышей» [Ibidem, p. 69-70], а в затекстовой сноске сбитого с толку читателя ожидает обратный перевод этой фразы - «tupъde ъtн gosъtн» [Ibidem, p. 70], который ему совершенно ничего разъяснить не может.
В подражание этнографическим переводам, в поэтических частях и легендах экзотизмами становятся родственные обращения и восклицания, значение которых либо ясно из контекста (обращения друг к другу брата и сестры: kekoshbi, kekoshbinye, takoshbi, matakoshbi [Ibidem, p. 64]), либо сопровождается калькой (Mataikebi! [maternal-uncle-woman-dear] / [материнский-дядя-женщина-дорогой] [Ibidem, p. 103]).
Еще интереснее случаи, когда транскрибированные нематериальные реалии, значение которых не очевидно, не получают объяснения в тексте. Здесь перед автором стоит сложная задача, и Ле Гуин решает ее, создавая группу слов с общей основой «he[i/y]». Heya и heyiya употребляются в качестве прямого дополнения и определения и по контексту обозначают нечто осененное духом, священное. Первое служит также приветствием всему живому, причем очевидна его фонетическая связь с англоязычным приветствием, способствующая «узнаванию» читателем. Heya-na-no можно «петь» в особенных случаях, в результате получаем ритуальное песнопение, а heyaiya-if - одновременно и некий «дух», способный «заполнить пространство», и спиральный знак-диаграмма, символически представляющий строение мира, которое переносится на все аспекты культуры Кеш: планирование поселений, порядок сезонных празднеств и этапы жизни каждого человека. Hehole-no относится к материальным предметам, но имеет особое значение для человека или сообщества. Это понятие получает частичное толкование - «a thing of beauty» / «вещь особой красоты» [Ibidem, p. 66]. Наконец, heyimas - общественное здание, где обучаются дети, приобретаются знания, хранятся ритуальные предметы и произведения искусства (в культуре Кеш это идентичные категории), проводятся собрания - т.е. любые общественные мероприятия. Несмотря на материальное воплощение, слово явно обозначает, в первую очередь, назначение здания. Благодаря формальной связанности всех этих единиц, автор демонстрирует соотнесенность таких категорий как священное, общественное (включающее в себя не только людейсоплеменников, но и одушевляемые природные объекты), символическое, а также представление о знании в культуре Кеш. Кроме того, единство основы для всех ключевых понятий духовной культуры еще раз подчеркивает ее целостность и универсальность, распространение единого принципа на все аспекты жизни человека.
В «автобиографии» Stone Telling также встречается оформление экзотизмов по образцу переводов индейских текстов, но оно выполняет особую функцию. Целый ряд слов выделяется курсивом или кавычками, снабжается переводом и пояснениями прямо в тексте - и большинство обозначают чуждые рассказчице понятия другого языка и культуры, с которыми она сталкивается, уехав с отцом из родной Долины. «Это было слово marastso, армия, из языка Кондор…» [Ibidem, p. 162]; «К hontik относились все остальные женщины, чужеземцы и животные» [Ibidem, p. 177]; «Все, кого называют tyon - очень неясные отражения Единого…» [Ibidem, p. 185]; «Я для них была `purutik' - нечистой…» [Ibidem, p. 184]. Она размышляет о словах, выходя за рамки обеих культур, рефлексируя по поводу понятий, ранее бывших для нее единственно возможным способом мировосприятия. «Он употребил слово zarit… это как наше dumi» [Ibidem, p. 175]. «Слово sai в языке Dayao означает то же, что наше слово kach» [Ibidem, p. 177]. Вместе с рассказчицей контраст между культурой Кеш и укладом воинственного народа Кондор, с жесткой иерархией и кастовостью, осознает и читатель, что позволяет ему по достоинству оценить утопию Ле Гуин.