«Мимо по реке плыли отпечатанные на льду унавоженные дороги, застигнутые разливом брёвна и дрова. Попадались оторванные от берега целые деревья, корни которых, выныривая из-подо льда, ворочались, как живые чудовища. Изредка на льдинах, как на плотах, несло лесную избушку или зазевавшегося зайца. <.> Навалившиеся друг на друга льдины как бы зычно заспорили между собой, протискиваясь вперёд, и с треском, похожим на взрыв, тяжёлой грудой облаков рухнули в порывистые мутные волны.
- Революция! - воскликнул Макс, глядя на ледяной разлом» Согласно комментариям А. И. Куляпина к очерку, истолкование ледохода как метафоры революции принадлежит И.В. Сталину (статья «Тронулись!.. от апреля 1912 г.») (Т. 3. С. 452). (Т. 3. С. 418-419).
В романе В.Я. Зазубрина «Горы» (1933), посвященном коллективизации на Алтае, кулак Андрон сетует, имея в виду текущий исторический момент: «Не век же, поди, река дурить будет, чертомелить, корежить все?» (Т. 3. С. 70).
Если в советской литературе преобладал пафос воспевания водной/революционной стихии, сметающей старые устои (осуждающие интенции приписывались классово чуждому элементу), то в перестроечное время данная метафорика приобрела радикально иную оценку. Так, в рассказе известного на Алтае писателя В.Б. Свинцова «Умирает речка...» (1988) через историю реки показана история деревни и деда Вихтора. Раньше, до революции, кержаки жили по крепким устоям. Ленивого пастуха Квашу, поившего коров где попало, а не в положенном месте ниже реки, мужики жестоко избили: «Гадить в реку - грех немыслимый. Потому как река и поилица и кормилица» [25. С. 285]. С революцией же нерадивый пастух стал рьяным агитатором за коммуну. Масштаб настигшего деревню и страну бедствия нагляден при помощи образа плотины: «- Последний раз предупреждаю - прекратить контрреволюционные разговорчики! - закричал Кваша и выстрелил в воздух. И, словно дожидаясь этого сигнала, хлестнула струя воды через плотину. <...> Струя на глазах делалась мощнее, бурливее и вот уже плотина словно раскололась надвое. Огромная масса воды рухнула вниз, и вместе с нею плотина. Такой напор не удержали другие плотины - ниже по реке» [25. С. 288].
Итог бездумного хозяйствования при коммунистах - обмеление реки, разрушение деревни - ничтожен в масштабах страны, но сим- воличен. Недаром речка безымянная, стало быть - любая. Историческая катастрофа осмыслена автором посредством экологического неблагополучия.
Итак, существенный пласт алтайской гидропоэтики составляет образность, различным образом осваивающая категорию времени: вечность, течение субъективного и исторического времени, кризисный момент, etc.
гидропоэтика река алтайский
Через реку: кризис и преображение
Типичный речной хронотоп, связанный с решающим внешним и/или внутренним событием в жизни человека/общества, - это переправа. В случае со стремительными горными реками она наделена повышенной опасностью. В очерке Н.М. Ядринцева «В дальних странствиях (Из путешествия в Алтай)» (1893) к переправе приурочивается изменение отношения рассказчика к чуждому ему этносу.
Исследователь встречает на диком берегу р. Аргут инородца, боится его, готов застрелить. В итоге, после долгих сомнений и страхов, оказывается, что инородец не представлял опасности, напротив, он вывел русского к переправе и помог перебраться через бушующую реку. Агрессивно настроенный рассказчик прозревает: «...я понял, что этот человек вовсе не был врагом, и мне стало ужасно стыдно за себя» (Т. 1. С. 340), «Меня охватил ужас при воспоминании, что я мог убить и чуть не убил человека совершенно мирного.» (Т. 1. С. 341). Очерк заканчивается моралью о том, что предубеждение русских об инородцах ведет к греху: «.мы не раз стреляли в дружескую грудь» (Т. 1. С. 342).
В дальнейшем модель «недоверие - переправа - раскаяние» стала весьма продуктивной для алтайского текста Сюжеты с хронопом переправы имеют зону пересечения с инвариантной для алтайского текста сюжетной схемой, сформулированной А.И. Куляпиным: «Ученый, от лица которого ведется рассказ, в ходе научной экспедиции на Ал-тай вступает в контакт с представителем коренного народа. Возникающий во время общения когнитивный диссонанс приводит в конечном счете к радикаль-ным изменениям мировоззрения героя-рассказчика». По такому алгоритму по-строен и рассказ И.А. Ефремова «Озеро Горных Духов» (1944) [8. С. 116-117].. К примеру, в рассказе
B. В. Бианки «Она» (1944) есть три переправы: две реальные и одна метафорическая. Начинается сюжет по-сказочному, с запрета девушки-ойротки: «Не ходи», - говорит она рассказчику, собравшемуся вернуться на предыдущую стоянку экспедиции за забытой сумкой. Примечательно, что роль девушки в экспедиции - проводник. Чтобы понять подтекст ее вполне реальной должности, важно обратить внимание на портрет «каменной девы»: она сидит у реки на большом камне, «[с]емь длинных мелко заплетенных кос узкими змейками сбегали с ее плеч на грудь» (Т. 3. С. 396). Созданная с оглядкой на Хозяйку гор алтайского и уральского фольклора [8.
C. 120-121], ойротка причастна не только камню, но и водной стихии, на что намекает ее положение в пространстве и прическа. Отождествление реки со змеей, мотивированное изоморфизмом извилистого движения змеи и русла реки, является одним из самых архаичных и распространенных в мировой культуреС. 195); у В.С. Золотухина «сестрицы-змеюки» Катунь и Чуйский тракт (Т. 5. С. 195). В стихотворении Г.А. Вяткина «Змея» животное и водопад связаны не метафорой, а метонимией: змея сверху очарованно наблюдает за струями пада-ющей воды (Т. 2. С. 340).. В мифологии сибирских аборигенов имеется сюжет о происхождении рек из следа, протертого телом змея [3. С. 40-41], змея выступает Хозяйкой реки [3. С. 153]. Сакральное число семь постоянно используется при описании мировой реки в мифах и фольклоре сибирских автохтонов См. также фрагмент песни шамана из повести П.Г. Низового «В горах Ал - тая» (1925): «Живущий при устье семи рек, богатый Эрлик.» (Т. 3. С. 243). [3.С. 47, 52]. Водная стихия Алтая благоволит юному рассказчику. Он успешно переправляется, во-первых, через р. Чарыш и, во-вторых, через ее приток р. Коргон, несмотря на нарастающую угрозу для жизни: «Переправа была небезопасна...» (Т. 3. С. 398); «Брод здесь серьезный: сильный поток тащит по дну “булки” - камни, обточенные водой и трением о грунт. Может ударить “булкой” коня по ногам. А стоит коню оступиться - стремнина подхватит его, закрутит вместе с всадником и выкинет два размозженных о камни трупа в глубокий Чарыш» (Т. 3. С. 399). Третья «переправа», как это принято в фольклоре, - решающая. Сумка чудесным образом преодолела пространство и оказалась рядом с рассказчиком, не менее чудесно избежавшим гибели от урагана-фемины Ср. с современной американской традицией именовать ураганы женским именем.: «Я уцелел. Но не один ли во всей вселенной <...>? А других всех людей “Она” могла уничтожить.» (Т. 3. С. 401). Природный катаклизм, связанный с разницей атмосферного давления по разные стороны белков и, так сказать, «переправой» воздуха через хребет, изменил мировоззрение молодого ученого. То, что «вещая» девушка-ойротка предсказала неведомое премудрому гидрометеорологу, избавило рассказчика от снобистского высокомерия интеллектуала, вернуло способность удивляться и восхищаться непознаваемым.
Примеры решающих событий на переправе в алтайском тексте многочисленны, представлен широкий диапазон типовых вариантов, сложившихся в культуре применительно к данному хронотопу. Так, на переправе через р. Иня герой повести Ю.Я. Козлова «Белый Бом», алтаец Сопок, пристает к отряду красноармейцев (Т. 5. С. 95), что впоследствии в корне меняет его политические пристрастия. Переправа через р. Чую спасла красноармейцев от засады и расстрела у Белого Бома. В рассказе М.С. Бубеннова «На Катуни» парнишка переплывает жгучую от холода «буйную» реку, чтобы примкнуть к партизанскому отряду и отомстить белым за смерть отца (Т. 3. С. 365). Отметив смешение реальных топографических примет различных территорий Алтая в художественном локусе, Е.А. Худенко резюмирует: «..."сконструированность” пространства и намеренные топографические “ошибки” автора позволяют предположить, что Катунь наделяется неким сакральным содержанием и построение нового мира и нового человека возможно только в таком месте. <.> Катунь в рассказе становится точкой начала космогонического переустройства мира, создания нового строя через кровь и неискупимую жертву» [8. С. 19]. Открывающий рассказ хронотоп переправы, можно сказать, символически обобщает дальнейшие события, описанные в произведении. В рассказе К.Г. Паустовского «Правая рука» (1943) переезд на пароме через Катунь символизирует путь героя из подобия царства смерти (Белокуриха = Элизиум) в мир живых [8. С. 76-81]. В рассказе Л.И. Квина «Весна» (1957) тема освоения алтайской целины разрабатывается посредством соцреалистического канона [26. С. 11]. Транспортировка горючего через разлившуюся весной р. Белую связана с риском для жизни, но чрезвычайно необходима для начала пахоты. Проштрафившийся авторизованный персонаж героическим поступком искупает невольную вину (Т. 4. С. 392). В исторической повести М.И. Юдалевича «Голубая дама» (1981) героиня под видом крестьянки переплывает на лодочке через Обь на берег, где свирепствует холера (Т. 5. С. 302), чем совершает выбор между статусным мужем-генералом и ссыльным петербургским чиновником-лекарем в пользу последнего. Разнообразные семиотические функции переправы и моста в творчестве В.М. Шукшина рассмотрены А.И. Куляпиным [27. С. 102-107].
В романе С.П. Залыгина «Тропы Алтая» (1962) сложная, лишь со второй попытки преодоленная переправа через безымянную реку (Т. 4. С. 290-295) знаменует для Андрея Рязанцева взросление и профессиональный рост, предваряет открытие буроземов, что позволит ему стать «на равных» с отцом, известным ученым (Т. 4. С. 288): «Было похоже на то, как он переплывал реку: он тогда знал, как должен дышать, как должен двигаться в воде, управлять гнедым и бороться с течением; и теперь совершенно точно ему было известно, что он должен делать каждый час, каждую минуту» (Т. 4. С. 312). В масштабе всего Алтая аналог переправы как участка реки - это река целиком. Катунь в мире романа, по наблюдению Е.А. Худенко, является границей между профанным миром «бестолковой повседневности», которая захватывает Обь, Барнаул, Бийск, Сростки, и «верхним» миром Горного Алтая, пространством инициации для героя [8. С. 19]. «Катунь больше пришлась Рязанцеву по сердцу еще и потому, что она мчалась “оттуда” - оттуда, куда он так стремился, из его будущего, в котором он уже жил эти дни» (Т. 4. С. 31). Географическая устремленность реки вверх, к истокам, и движение против течения возвращают героя «к потерянному им первоначалу жизни» [8. С. 20].
По реке: путь, карта, родина
Метонимические замещения реки и переправы по принципу pars pro toto, и наоборот, основаны на общем для них признаке рубежности. Граница концентрирует вокруг себя сюжеты, связанные с осуществлением/невозможностью контакта, перемены. Поэтому не только пересечение реки, но и путь по реке сопровождается соответствующими событиями. Переправа однократна, тогда как река может аккумулировать ряд событий переходного характера. Например, в повести П.Г. Низового «В горах Алтая» (1925) сплав на лодке по бурной горной реке благодаря порогам оказывается растянутой и многократно повторенной переправой: «... глади было мало, перекаты, извивы, кипящие водовороты» (Т. 3. С. 259); «Пенные валуны заскрежетали, впиваясь холодными зубами в упругие доски» (Т. 3. С. 258); «.лодка с дрожью и стоном проносилась у самой пасти белой, клокочущей смерти» (Т. 3. С. 259); «По бокам ныряло, взметывалось белое и холодное, окачивало с головы до ног, рвало одежду, пыталось выбросить их самих. За дно и бока лодки хватались невидимые остервенелые зубы, но, бессильные удержать, со скрежетом извергали проклятья. Сотни смертей неожиданно выпрыгивали из воды и с бешенством скалили каменные зубы. Лодка, извиваясь, словно дразня, проносилась мимо раскрытых пастей» (Т. 3. С. 260).
Сплав завершает «робинзонаду» двух подростков их социализацией - они, как и хотели, попадают в лагерь красных партизан.
Гораздо более спокойная равнинная Обь, тем не менее, тоже дает возможность автору организовать авантюрный сюжет. В повести В.С. Сидорова «Тайна белого камня» (1959) путешествие трех подростков по реке следует канонам романа морского приключения. Ребята находят и расшифровывают карту, где главный ориентир - р. Обь, самостоятельно ремонтируют лодку и дают ей имя «Открыватель», в пути подвергаются нападению «пиратов» - пацанов из чужой деревни, борются с течью на борту, вкушают местные деликатесы - уху, попадают в бурю, терпят кораблекрушение, едва спасаются на полуострове с минимумом уцелевших вещей и продуктов, находят «клад» и раскрывают тайну. Географическое путешествие, по замечанию О.А. Скубач, приравнивается к путешествию вглубь истории, во времена Гражданской войны на Алтае, что способствует «взрослению ребят, лучшему пониманию ими себя и своих истоков (линия Миши Боркова, узнавшего судьбу собственного деда), а также более трезвому знанию настоящего (разоблачение предателя дяди Феди)» [26. С. 14].
Путешествие по реке связано с приобретением опыта, познанием нового: «Когда идешь по незнакомой горной реке, никогда не угадаешь, какую еще панораму она откроет тебе...» (Т. 2. С. 299), - писал В.Я. Шишков в рассказе «На Бии» (1914). Согласно наблюдениям Е.А. Худенко, река Бия в этом рассказе «закольцовывает» почти сказочный сюжет поиска яблоневого сада участниками экспедиции по исследованию р. Бии [8. С. 13]. Успешное пешее путешествие завершается возвращением к реке с дарами - яблоками и медом.
С середины XIX в. плавание по Оби, реке равнинной, широкой и глубокой, стало возможным на пароходе, что не могло не отразиться в художественных произведениях. Путешественники получили возможность любоваться видами, которые, впрочем, не всех впечатляли: «Красивые берега реки Томи как-то весело смотрели после неприглядных, однообразных и скучных берегов широкой и многоводной Оби» (Т. 1. С. 249), - брюзжит наблюдатель И. А. Кущевский в очерке «Не столь отдаленные места Сибири» (1875). Гораздо более снисходителен к неброской красоте обского побережья П.Л. Драверт. В стихотворении «На Оби (Из дорожных эскизов)» (1911) развернутое описание неспешного плавания завершается традиционным романтическим контрастом: исполненная покоя, просторная и привольная природа противопоставлена городскому плену, болезни и тоске (Т. 2. С. 347-348).
Если горные реки впечатляют зрителя стремительным извилистым течением, порогами, кипением воды, то Обь - масштабами.
В очерке А. А. Черкасова «А. Брэм» (1887) известный путешественник «восхищался грандиозностью громадного разлива воды на широкой сибирской реке и пытливо окидывал взором эту массу вод, клубящуюся до пены, вертящуюся местами воронками, и все это, взятое вместе, плавно несущееся к далеким берегам холодного моря» (Т. 1. С. 425). В стихотворении «Обь-река» М.И. Юдалевича читаем: «Были со средины даже летом / трудно различимы берега» [17. С. 389]. В рассказе А.П. Соболева «Алтайский француз» (1980-е гг.) старик-эмигрант, навестивший родину, вспоминает: «Бию и то не признал в лицо. Обмелела, грязная стала, а река была державная. Как разольется, бывало, да как встренутся с Катунью-то - дак целое море!» (Т. 5. С. 44).
Не удивительно, что в мифологической картине мира алтайских народов слияние Бии и Катуни образует Мировую реку-море-океан, т.е. реальная Обь соотносится с космической рекой [3. С. 42, 153; 13. С. 83]. В горах реки текут с гор, поэтому в мифологии река связывает «верх» (будущее) и «низ» (прошлое) [13. С. 83]. Обь как Мировая река / Мировая ось занимает срединное положение [3. С. 42-43]. Интересным образом данная сакральная география переосмысляется в стихотворном цикле П.А. Казанского «Рождение Оби». Происхождение реки интерпретируется как нейтрализация нисходящей вертикали Катуни («поток <...> с высоты сошел») восходящей вертикалью Бии («из <.> глубин») в горизонтальный вектор движения Оби к «родным льдам» в северное море (Т. 2. С. 355-356).
В принципе, любая река структурирует не столько время, сколько, главным образом, пространство. Особенно наглядно эта функция реки представлена в картографии. В уже упомянутом рассказе В.С. Сидорова «Тайна белого камня» маршрут поиска «сокровищ» сориентирован по р. Обь. В романе С.П. Залыгина «Тропы Алтая» есть две карты: сакральная и реальная. Старик-алтаец чертит пальцем по остывающей золе, рассказывая о сотворении Алтая культурным героем: