В.М. Шукшин, очерк «Село родное» (1966?): «Стоит оно (с. Сростки. - Т.Б.) на берегу красавицы Это речевое клише многократно встречается на страницах исследуемой ан-
тологии. Помимо приведенных цитат М.С. Бубенного и В.М. Шукшина см. так-же тексты Г.Д. Гребенщикова (Т. 2. С. 18), В.В. Бахметева (Т. 2. С. 194). «Краса-вица Бия» появляется у В.Я. Шишкова (Т. 2. С. 297), П.Л. Драверта (Т. 2.
С. 350). Обь обычно характеризуется определением «многоводная». См.: А.А. Черкасов (Т. 1. С. 426), Г.Д. Гребенщиков (Т. 2. С. 18), М.И. Юдалевича (Т. 5. С. 302). Катуни. Катунь в этом месте вырвалась на волю из каменистых теснин Алтая, разбежалась на десятки проток, прыгает, мечется в камнях, ревет... Потом, ниже, она несколько успокаивается, круто заворачивает на запад и несется дальше.» [18. Т. 9. С. 28]. У него же в предисловии к киноповести «Живет такой парень» (1975): «.есть река на Алтае - Катунь. Злая, белая от злости, прыгает по камням, бьет в их холодную грудь крутой яростной волной, ревет - рвется из гор. А то вдруг присмиреет в долине - тихо, слышно, как утка в затоне пьет, за островом. Отдыхает река» Катунь, будучи одним из ключевых образов мифогеографии В.М. Шукши-на, уподоблена автором Чуйскому тракту (см. ниже и [8. С. 32-43]), Волге- матушке [19. С. 34-39], типу «злой жены» [8. С. 21]. [18. Т. 1. С. 272].
В повести Ю.Я. Козлова «Белый Бом» (1978): «У подножия горы, весело журча, катилась с одной стороны речушка, с другой грозно ворчала Катунь» (Т. 5. С. 87).
В приведенной выше цитате С.П. Залыгина из романа «Тропы Алтая» И.А. Бедарева трактует изображение Катуни и Бии как «описание двух женщин, причем первая более привлекательна для героя, он отдает предпочтение именно ей, несмотря на “нестройность” и “неопрятность”» [5. С. 11].
Ср. в цикле В.Я. Шишкова «Чуйские были» (1913):
«Эх, да как стегнула по Алтаю Чуя, священная река. Белые стоят на горизонте горы, все в вечных снегах, Чуйские Альпы, земли надгробие. В них родится Чуя, священная река. Сначала степью течет она <...> Вся степь, во времена минувшие, до самых горных маковок была водой залита: века веков плескалось здесь озеро голубой волной. И стерегли это озеро каменные витязи. <...> Но не удозори- ли, не усмотрели: обмануло их озеро, убаюкала их зыбун-волна, уснули крепко. А вода прорвала себе ход, проточила горы и хлынула. <. > Широко волна хлещет, опрокидывает скалы, грохочет и стонет и мчится вдаль бешеным потоком. Это Чуя, рожденная в снегах, горами плененная, вырвалась на волю и понеслась меж расступившихся в страхе Алтайских гор» (Т. 2. С. 317). «Далеко стегнула по Алтаю Чуя, священная река!.. Бурлит по крутому склону, вся седая, вся косматая, ярко камни точит, грозит своим гневом человеку» (Т. 2. С. 334).
Полагаем, именно этот текст В.Я. Шишкова задал топику описания горной реки Алтая в последующей литературной традиции.
Как река: человек, дорога, история
Литературная антропоморфность рек восходит к мифологическому анимизму, о чем, в частности, свидетельствует этимология гидронимов Катунь (алт. `госпожа') и Бия (алт. `господин') [11. С. 138-- 139, 215-217]. В легендах народов Горного Алтая и последующей словесной традиции немаловажную роль играет гендерная идентификация гидронима `Бия'/`Бий', основанная на очевидном для русского слуха различении «женского»/«мужского» окончания слова. В фольклорных [20] и этнографических источниках образование ре- Этот факт, конечно, не остался без внимания писателей. Так, в рассказе В.Я. Шишкова «На Бие» (1914) русский переселенец делится своими наблюде-ниями о «татарах»: «.у них, мотри, кажному ручейку, кажинной бал очке про-звище дадено <...> любят земельку свою, всему названье дают. Как в свят-цах. <.> Что видит, про то и поет: река - про реку, девка - про девку, орла высмотрит - про орла песня сложена.» (Т. 2. С. 300). ки Обь толкуется как брачный союз (см. вышеприведенную цитату из дневника В.В. Радлова). В русской художественной литературе, напротив, преобладает «сестринская» трактовка: «...она (Катунь. - Т.Б.) встретит свою величавую сестрицу Бию и умрет, породив Обь» [18. Т. 9. С. 28]. Ср. также:
В романе Л.П. Блюммера «На Алтае» «светлые воды озера радостно несут холодные воды Чулышмана в ее родную сестру Бию.» (Т. 1. С. 188). «Сестрой Катуни» В.В. Бахметьев называет ее приток Коксу (Т. 2. С. 195). Матерински-дочерние отношения связывают Обь и Бар- наулку в поэме Г.Н. Панова «У большой воды»: «Барнаулка к Оби спешила, / Как с повинной гулена-дочь» (Т. 5. С. 66).
В некоторых фольклорных источниках и ориентированных на локальную аутентичность литературных текстах направление русла и характер течения рек, образующих новую реку, мотивируются состязанием в беге.
Н.М. Ядринцев пересказывает легенду: «Направление течения Бии и Катуни объясняется тем, что женщина и мужчина хотели посоперни- чать, кто кого перебежит; Катунь пробовала перебежать Бию, тогда оскорбленный мужчина Бий пересек ей дорогу» [21. С. 21].
В.М. Бахметьев, рассказ «У последней воды» (1914): «Вот звонкоголосый Точуган, Тасын белогривый, Бачий неугомонный - три брата. Там, на синеющей горной маковке поспорили, кто первым к Чарышу прибежит. Бросились вперегонку с высот, забурлили, запенились, подхватили родники попутные, ударили в камни, кедры с маху опрокинулись, а как вырвались на простор, в долину, друг от друга отпрянули, понатужились и - все враз в Чарыш1» (Т. 2. С. 185).
Известно, что в древних культурах различных народов мира бег наперегонки входил в состав свадебных испытаний [22. С. 110-115], следовательно, приведенную Н. М. Ядринцевым легенду можно отнести к разряду брачных. Причем соревноваться могли не только невеста и жених, но и женихи-конкуренты, что рудиментарно наличествует во втором примере. Мифопоэтической зарисовкой состязания в беге В. М. Бахметьев начинает свой рассказ и заканчивает. Кольцевое строение - это отнюдь не возвращение к началу, а переход на Левый приток р. Обь. Третья по полноводности река Верхнеобского бас-сейна (после Катуни и Бии). иной тип метафоризации. Аналогом соревнующихся рек становится своего рода конкуренция между потенциальными спасителями ал- тай-кижи от социального угнетения. Несостоятельны «ни новый бог Бурхан, ни сказочный Ойрот-хан» (Т. 2. С. 221). Лишь рассказчик, «вестовой революции», мыслится «богаче солнца, сильнее всех богатырей, каких когда-либо знал Алтай», ибо его слово пропаганды подобно реке: «...оно бежит из аула в аул быстрее коня, проворнее рыси, оно неистребимо!..» (Т. 2. С. 221).
Кстати, уподобление скорости течения реки и ритмичного колебательного движения волн бегу коня входит в круг типичных акваметафор и мифологем, примером чему могут служить стихотворения Г.А. Вяткина «Катунь» (1917) (Т. 2. С. 339), Ю.И. Жильцова «Голубая Катунь» [23] Ср. также подобие отрицательного параллелизма в повести П.Г. Низового «В горах Алтая»: «.кони теперь не нужны: перед ними была широкая бурная река» (Т. 3. С. 257).. На Алтае эта в принципе универсальная традиция восходит к мифологии и фольклору тюркских кочевников, населявших территории региона [8. С. 15, 17].
Начиная с цикла В.Я. Шишкова «Чуйские были» устанавливается эквивалентность реки и Чуйского тракта См. подробнее нашу главу о Чуйском тракте в: [8. С. 32-43]., который идет вдоль р. Чуи (отсюда название), а затем, когда Чуя впадает в Катунь, вдоль последней. Если у В.Я. Шишкова тракт соотносится с Чуей, то у В.М. Шукшина - с Катунью: «Есть на Алтае тракт - Чуйский. <.> И еще есть река на Алтае - Катунь. <...> И вот несутся они в горах рядом - река и тракт. Когда глядишь на них, думается почему-то, что это брат и сестра, или что это - влюбленные, или что это, наоборот, ненавидящие друг друга Он и Она, но за какие-то грехи тяжкие заколдованы злой силой быть вечно вместе.» [18. Т. 1. С. 272].
В повести В.С. Золотухина «На Исток-речушку, к детству моему» (1973) продолжается шишковская и шукшинская аналогия. Мать увозит сына на лечение в туберкулезный санаторий в Чемале: «И повезла я тебя по Чуйскому тракту. А он ведь аж чет-те куда ведет, аж в самую Монголию. <.> А кругом горы, а кругом леса, а внизу, в пропасти жуткой, Катунь шумит - холодная, быстрая, гремучая. Заверти на ней сумасшедшие, пороги страшенные. А мне казалось, да и на самом деле так оно и было, - не снегом талым и родниками, а слезами моими родилась и жила Катунь-река... и над ней дорога - высоко, круто петляет, кружит. и все дальше, все выше. Сколько машин и шоферов нашли свой приют в ней, в реке Катуни! Закружит тракт, завертит, затуманит. А Катунь тут как тут - встречает всех, подлавливает. Как две сестрицы-змеюки, этот тракт и Катунь. стерегут. одна ведет, другая заглатывает.» (Т. 5. С. 195).
Лечение растянулось на три года. Навещать ребенка мать могла только осенью. Авторизованный рассказчик подхватывает образ В.Я. Шишкова («Весь бы тракт можно слезами залить, что сочились из узких глаз полудиких, с чистой душой кочевников» (Т. 2. С. 317)), но перекодирует его из социально-обличительного в интимноличностный план: «.глубже Катунь стала от слез твоих (материнских. - Т.Б.)» (Т. 5. С. 195).
Продолжение социально-исторической темы В.Я. Шишкова можно усмотреть в повести П.Г. Низового «В горах Алтая» (1925) о Гражданской войне, где «слезный тракт» становится «кровавым потоком» (Т. 3. С. 266). Ужасающую наглядность это образ получает в повести Ю.Я. Козлова «Белый Бом» о тех же исторических событиях 1918-1922 гг. Красноармейцы попали в засаду на Чуйском тракте у Белого Бома, что на р. Чуя: «Справа, где река, такие полосы, будто проборонено. Туда их волокли с сбрасывали. Мертвых и раненых. При виде тех полос леденела кровь.» (Т. 5. С. 161). Автор устанавливает преемственность по отношению к «Чуйским былям» В.Я. Шишкова при помощи эпиграфа (Т. 5. С. 71).
В повести Ю. Я. Козлова психологическое состояние алтайца, оказавшегося в эпицентре истории, описывается следующей водной метафорой:
«А вокруг развивались какие-то большие события. Отголоски их касались ушей Сопока, и тогда перед глазами возникал речной водоворот, пожирающий все, что попадает в него.
Он не умел плавать, как и большинство его соплеменников, боялся быстрой воды и сходство событий с водоворотом вызывала в нем робость и даже страх» (Т. 5. С. 83).
«Волнами катятся туда-сюда по горам слухи о победах красных, о поражениях красных» (Т. 5. С. 85). В какой-то момент Сопок, наследник романтического типажа наивного и чистого сердцем туземца, понимает, что придется делать выбор: «Нельзя выплыть и остаться живым, держась все время середины реки» (Т. 5. С. 115). У человека, близкого природе, рефлексия выражается при помощи водной образности: «Последнее время и день и ночь перемешались в его голове, как вода двух быстрых рек» (Т. 5. С. 139); «Мой разум мутен, как реки после дождя» (Т. 5. С. 154). Понимая, что совершил невольное предательство по отношению к симпатичным красноармейцам, герой ощущает, что мир рушится: «Зашатался в седле Сопок. Горы зашатались. Чуя качнулась, едва не выплеснувшись из русла» (Т. 5. С. 125). В итоге решение принимается интуитивно, по велению души. Не потому, что политика красных более приемлема, а потому что люди они хорошие. Естественность выбора в пользу красных загодя иллюстрируется пейзажной сценкой:
«Бочком, бочком он спустился под берег речки. Быстрая вода была прозрачной и студеной. На глубине едва ли выше щиколотки носами против течения дремали почти на поверхности три небольших хариуса. Широкие плавники шевелились вслед чистым струям.
Сопок затаился. Глупые рыбы! Ручей не заменит вам реку, откуда вы вышли, дождевые потоки закидают коричневой грязью, зима закует в ледяной плен, весной птицы растащат ваши остатки.
- Глупые-неразумные... Чего ищите вы в стороне от остального рыбьего рода-племени?» (Т. 5. С. 88)
Понятно, что для советского писателя генеральная «река» - социалистическая. Сопок, бедный представитель угнетаемого народа, отбился было от остального «рода-племени», связавшись с врагами революции. Но, подобно тому, как он сам направил рыбу обратно в реку, кидая камушки, позднее обстрел красноармейцев, попавших в засаду, отвратил его от белых и алтайской элиты. Раньше он был «за себя» (Т. 5. С. 111), теперь - за своих друзей-красных.
Использование акваметафоры для обозначения сложного исторического периода имеет давнюю традицию. В алтайском сверхтексте одним из первых в этом ключе высказался В.М. Бахметьев. Название рассказа «У последней воды» (1914) географически означает смещение ареала обитания алтай-кижи от исконных расселений в долинах рек к малопригодным для существования местам, что вызвано агрессивной стратегией русских: «Заняли чужаки по рекам Чарышу, Коксе, Катуни, Чуе плодоносные земли, воздвигли деревни, обнесли тыном берега ключей, завели в садах маралов, скот тысячеголовыми табунами начали водить, хлеба сеять, новину подымать <...> На речных берегах, как огромные сытые пауки, лежат уймонские деревни, а вокруг, подобно паучьим щупальцам, раскинулись заимки» (Т. 2. С. 194). Старик-алтаец жалуется: «...поконь века на Чарыш, Кокса, Каунь обитал алтай-кижи... Нынче к шишам гонят, в горы, де камень, снега. Ручей нет, вода - грязь, скот дохнет, балам - дитя голодну слезу льет. У последней воды народ!» (Т. 2. С. 203).
Метафорическое значение «последней воды» - предел терпению алтайского народа. Но и не только алтайского, а всех социально обиженных: «Не миллионы ли нас, угнетенных?» (Т. 2. С. 203); «Я рассказал ему о русских нищих крестьянах, стоящих, как и алтайский народ, у последней воды» (Т. 2. С. 207).
Революционный аналог водной стихии особенно явлен в так называемом бурном пейзаже [24. С. 146-148]. Например, в очерке
А. С. Новикова-Прибоя «Поезд № 204», написанном по впечатлениям от поездки за хлебом зимой-весной 1918 г. из Москвы в Барнаул, ледоход на Оби есть аллегория революции: