В разрушении традиционного уклада жизни обвиняет науку и другой герой сатиры - Селиван: Селиван другую винуМ наукам находит:
Учение, говорит, нам голод наводит; Живали мы прежь сегоМ, не зная латыни, Гораздо обильнее, чем мы живем ныне,
Гораздо в невежестве больше хлеба жали, Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли.
Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину,
Ни связи, должно ли о том тужить дворянину [6, с. 13-15].
Эстетический образ, его проявление в тексте культуры связаны с положением логоса, высвечивающего выразительные национальные нюансы художественной формы. «Незнание латыни» в тексте сатиры является не показателем отсутствия в допросветительской культуре самой языковой формы и ее эстетических коррелятов (вирши в русском литературно-эстетическом пространстве, которые писались на латинском языке, известны с конца XVI в.), а установлением нового культурно-лингвистического отношения между словом и вещью, изменившего полярность в аксиологическом значении имени; в исследованиях А.М. Панченко русской культуры в канун петровских реформ находим: «В культурной иерархии слово уступило место вещи. Если раньше вещь была аппликацией на словесной ткани, то теперь слово сопровождает вещь, играет роль пояснения, узора, орнамента, своеобразной арабески. Иначе говоря, если прежде весь мир, все элементы мироздания, включая человека, воспринимались как слово, то теперь и слово стало вещью» [9, с. 299].
Сакральность письменного текста в допетровское время сформировала особое эстетическое понимание культурного единства смысла и образа в русской азбуке (лингвистически: семемы и графемы), разрушение которого рассматривалось как святотатство. М.Ю. Лотман, изучая литературу в контексте русской культуры XVIII в., раскрывает: « Одной из особенностей русской средневековой культуры был особый авторитет Слова. Слово совмещает в себе и разум, и речь, и одно из наименований Сына Божия, и данный им людям закон. Как слово переводится и rema, и logos, и dogma. И это не неразличение понятий, а концентрация воедино высших сакральных и культурных ценностей. Слово никогда не ставится в один ряд с другими искусствами: они получают авторитетность извне, от сакральных или феодальных ценностей. Слову же авторитетность присуща имманентно, как таковому. Суетное слово противоестественно как осквернение» [7, с. 121].
В сатире и Критон, и Селиван, обвиняя науку, также апеллируют к понятию «чина», создающего порядок в эстетическом оформлении русской культуры. «Священный чин» Критона и « чин в речи» Селивана являются чином одного и того же порядка, одной и той же системы, несмотря на различную контекстную узуальность. Эстетическая форма Православия отражалась в тексте русской культуры семиотикой и синтаксисом церковнославянского языка, но эстетика нового петровского времени, на позициях которой стоял Кантемир, раскрывалась порядком (чином) табеля о рангах Петра I (1722 г.), изложенного гражданским шрифтом (1708 г.). Различные эстетические формулы двух культурных систем в эпоху Просвещения (традиционная - христианско-православная и новая - просветительская) полагали и различное эстетическое понимание в выразительности линий культурной формы. В сатире находим подтверждение: За любопытством одним лишиться покою, Ища, солнце ль движется, или мы с землею? В часовнике можно честь на всякий день года Число месяца, и час солнечного всхода. Землю в четверти делить без Евклида смыслим; Сколько копеек в рубле без алгебры счислим [6, с. 16].
Знаковому положению в культуре русского христианства 1) «Часослова» и «Псалтыри», по которым продолжительное время изучали грамоту путем заучивания текстов наизусть, и 2) русской земли, связанной сакральными узами в концепции «Москва - Третий Рим» (которая, в силу этого, недвижима в православном сознании), никак не может быть противопоставлено абстрактное очарование эстетики Евклида и бездуховное исчисление формы алгеброй. Это соотношение двух форм мировоззрения: научного и религиозного, столкновение которых привело к деноминации духовных значений в эпоху Просвещения. В.Я. Стоюнин в изучении творчества Кантемира определил сложившийся вопрос этого времени: « Вопрос о связи науки с верою сделался одним из самых живых вопросов, и Кантемир не мог обойти его. Он старался разрешить его наглядно и, так сказать, практически, как обыкновенно разрешал и все другие вопросы» [Там же, с. XLVIII]. «Наглядно» - значит эстетически, несмотря на форму сатирического изложения, прорисованные изгибы художественных образов дают возможность увидеть диалектику эстетического сознания первой половины XVIII в. в России. И, несмотря на то, что Кантемир в примечании указывает на простой культурный типаж Селивана: «Под именем Селивана означен старинный скупой дворянин, который об одном своем поместье радеет, охуждая то, что к распространению его доходов не служит» [Там же, с. 26], аргументация, влагаемая в его речь, раскрывает утаенные под плащом сатиры культурные доминанты Православия.
Эстетической экспонентой Просвещения в сатире служит обличение традиционной формы мировосприятия в русской культуре через категорию комического. Чтобы подчеркнуть очевидное несоответствие новому научному ракурсу Просвещения образного мышления традиционной христианской культуры, Кантемир вводит в сатиру еще одного персонажа - Луку:
Румяный, трожды рыгнув, Лука подпевает: Наука содружество людей разрушает;
Люди мы к сообществу Божия тварь стали,
Не в нашу пользу одну смысла дар прияли.
Что же пользы иному, когда я запруся
В чулан; для мертвых друзей живущих лишуся? [Там же, с. 16].
Имя Лука в контексте русской культуры связано, большей частью, с религиозным христианским церковным именем (Лука - апостол от семидесяти, сподвижник апостола Павла, христианского святого; Лука Елладский (896-953) - православный святой; Лука (?-1189) - епископ Ростовский, святой; Лука Жидята (X-XI) - второй епископ Новгородский, почитается РПЦ). По одной из этимологических версий, имя Лука происходит от латинского Lux (gen. sg. - lucis), что означает свет. Таким образом, при помощи подчеркнуто выраженного уничижительного образа Луки в сатире совершается возможность контрастного противопоставления тусклого света христианства, неспособного осветить идеи-образы в рациональном познании, яркому свету «Про-свещения», высвечивающего не только изъяны старой системы мышления, но и прививающего в почве национальной культуры заимствованные концепты западноевропейской науки.
Кантемир же дает только короткое пояснение этому персонажу: «Лука пьяница, с вина румяный, и с вина часто рыгая, говорит и проч.» [Там же, с. 28]. По замечанию литературоведа А.Д. Галахова, действие образа Луки в произведении Кантемира имеет анакреонтические реминисценции, связанные с творчеством поэта Горация: «Сатира вооружается против мнения Луки потому, что он под сообществом разумеет веселье и пиры, провождение времени с кубком в руках. Похвала пьянству, воспеваемая Лукой, есть подражание Горацию, который в пятом послании славит вино» [Там же, с. 16]. Соответственно сноска Кантемира в примечаниях к образу Луки является отражением классицистического подхода в западноевропейской поэзии, полагающего подражание античным образцам. В силу той же подражательности анакреонтике, славящей эстетику гедонизма, происходит и эпическое противопоставление «живых друзей» «мертвым», которое конституирует внешнюю форму чувственного удовольствия. Кантемир поясняет применяемое в тексте понятие «мертвые друзья»: «Для мертвых друзей, то есть, для книг» [Там же, с. 28]. Поэзия Горация, в данном случае подражание ей, разрывает традиционное эстетическое пространство русской культуры несвойственными для нее образами, смешивает палитру духовной и бытовой жизни. Философия гедонизма не имела своих форм в традиционном эстетическом сознании. В русской православной культуре понятие « чулан», примененное в сатире, неизменно соотносилось бы с положением монастырской кельи, а книга в таком соотношении несет сакральное значение и назвать книгу « мертвой» - значит совершить кощунственное действие, перейти границы религиозного мировосприятия. А.М. Панченко указывает на отношение к книге в русской средневековой культуре: «Книга - не вещь, это своего рода неотчуждаемое имущество <...> Книга, подобно иконе, - духовный авторитет, духовный руководитель. Чтение книги - не акт, но процесс <...> книгу нужно читать постоянно, раз за разом, чтобы сохранить духовное здоровье» [9, с. 378]. Поэтому в сатире Кантемир совершает насилие над образом Луки, изображая его имманентным традиционному укладу русской жизни:
Крушиться над книгою, и повреждать очи?
Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?
Вино дар божественный, много в нем провору; Дружит людей, подает повод к разговору, Веселит, все тяжкие мысли отымает,
Скудость знает облегчать, слабых ободряет,
Жестоких мягчит сердца, угрюмость отводит,
Любовник легче вином в цель свою доходит [6, с. 17].
А.Д. Галахов также указывает на нарушение гармонии в эстетическом образе Луки, связанном с безотчетной подражательностью античным образцам в границах теории классицизма: «Гораций, поклонник изящного эпикуреизма, смотрит на вино глазами поэта и видит его эстетическую сторону; его похвалы упоению искренни <...> Лука так же искренно хвалит вино, исчисляя добрые его качества, тогда как цель автора была возвысить книги над чашей. Такая несоответственность между намерением сатирика и его словами не объясняется даже иронией, потому что Лука говорит вовсе не иронически: она объясняется только чистым подражанием Горацию» [Там же].
Новое действующее лицо, которое вводит в сатиру Кантемир, - Медор. Этот тип персонажа был новым в русской культуре, наделенный чертами человека постпетровского времени, но в котором просветительские взгляды не нашли своего развития. Такого человека, внешне подражающего эстетической форме Просвещения, Кантемир кратко определил в примечаниях к сатире как: «Медор. Щеголь тем именем означен» [Там же, с. 28]. Чтобы понять образ, выраженный Кантемиром, прибегнем к герменевтическому анализу слова «щеголь» через его этимологию. В историко-этимологическом словаре П.Я. Черных слово « щеголь» происходит от русского «щегол» - пестро разукрашенной птицы - и приводятся синонимы: «франт», «модник» [12, с. 430], то есть выразительная форма с нулевым когнитивным содержанием в эстетическом пространстве. В этимологическом словаре русского языка М. Фасмера в статье «щеголь», в ее первой части, значение совпадает с значением П.Я. Черных, но М. Фасмер двигается в исследовании дальше и находит, что: «с др. стороны, щеголь сближают как первонач. “одиночка, холостяк” с польск. szczegol <…> представлено в сербск.-цслав. сцэглъ “единственный, одинокий”» [11, с. 498]. Таким образом, если брать второе значение М. Фасмера «одиночка» и сравнить семантику значений в текстах двух культурных парадигм (православной и просветительской), то увидим, что в православной парадигме одиночка - это святой инок, отшельник, для которого эстетика художественного образа раскрывается проникновением во внутреннюю духовную форму культуры через священные тексты христианства; а в просветительской парадигме одиночка - индивид, пользователь новых, внешне привлекательных эстетических форм и сюжетов, презентируемых в обществе через подчеркнутое значение со-временности («в ногу со временем»). Но вернемся к тексту сатиры, где Кантемир сам раскрывает аксиологическое отношение, сложившееся в русской культуре через портрет действующего лица:
Медор тужит, что черезчур бумаги исходит
На письмо, на печать книг; а ему приходит, Что не в чем уж завертеть завитые кудри; Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры.
Перед Егором двух денег Вергилий не стоит,
Рексу, не Цицерону, похвала достоит [6, с. 18].
Противопоставление культуртрегерским символам античного мира ипостаси нового жизненного уклада связано с демонстрацией переноса идеи Просвещения из области мысли в область функционального значения заимствованных форм. В примечаниях к тексту Кантемир дает определения: «Перед Егором Вергилий. Егор был славный сапожник из Москвы, умер 1729. Вергилий, стихотворец латинский <...> Весь свет дивится стихами его, которыми у всех достал себе имя князя стихотворцев латинских <...> Рексу, не Цицерону. Рекс был славный портной в Москве, родом немчин; Марко Туллий Цицерон <...> уехал в Грецию, где у знатнейших учителей обучившись, в такое совершенство привел латинское сладкоречие, что отцом того назван» [Там же, с. 29]. Соответственно положения сапожника и портного в культуре, изменившей идеалам петровских преобразований (об этом также говорит связь сатирических персонажей с Москвой - столичной реставрации), в силу духовного обезличивания комически возвеличиваются по отношению к созидателям текста мировой литературы.
Классицистическая парадигма, входившая на зарождающиеся просторы русской литературы через трактат Буало «Поэтическое искусство» (1674 г.), не всегда соблюдались Кантемиром. Это происходило в силу двух причин: незавершенности формирования «стилистической нормы» русского литературного языка и, порой, отсутствия синонимичного ряда образов в текстах западноевропейской и русской культур. Поэтому у Кантемира в сатире присутствует стилевой диссонанс: и просторечие («низкий жанр») - «покрой брюхо бородою», «врет околесну», «плюнуть на них можно»; и архаизмы допетровского языка - «злато», «всход», «сребро», «бразды»; при этом и архаизмы, и просторечие соединялись как с заимствованными словами западноевропейской культуры - «перук с узлами» (парик), « пудра», так и с языком презентирующего античную культуру - Цицерон, Вергилий, «восходить к музам», « житель парнасский».
Л.Е. Татаринова в исследовании русской литературы XVIII в. дает определение эстетических и этических положений классицизма, которые должны были соблюдаться в западноевропейской художественной культуре неукоснительно: «Классицисты изображали в своих произведениях только возвышенное или низменное <…> комедийные элементы, комедия должна была обличать и высмеивать общечеловеческие пороки, и в круг персонажей комедии могли входить только представители “низших” слоев населения» [10, с. 58]. Но в сатире Кантемира образы не подлежат классицистической градации, еще не обозначились в новой русской эстетической парадигме языковые константы, формулирующие четкие положения литературно-жанровой формы. Текст сатиры полагает эклектику эстетической формы, в которой можно найти по соседству таких персонажей как священника Критона, дворянина Селивана, пьяницу Луку, щеголя Медора и судью: