Сатиры, созданные Кантемиром, привлекают исследователей своей литературно-художественной и исторической многоаспектностью. Научные взгляды на его творчество нашли отражение в работах Е.Э. Бабаевой, В.П. Вомперского, В.В. Веселитского, З.И. Гершковича, А.В. Западова, Л.В. Маньковой, Г.Н. Моисеевой, Л.Р. Муравьевой, Л.В. Пумпянского, Ф.Я. Приймы, М.И. Радовского, А.В. Расстягаева, В.Я. Стоюнина, Н.А. Соколова, Р.И. Сементковского, Л.Е. Татариновой и многих других ученых, внесших вклад в изучение философско-литературного наследия Кантемира и его эпохи.
Большинство трудов отличает литературоведческий подход к произведениям философа-просветителя. З.И. Гершкович, оценивая «эстетическую позицию» и «литературную тактику» Кантемира, раскрывает отношение жанра сатиры к творческому пути самого поэта: «Кантемир провозглашает свою верность сатире как единственной форме, способной выразить его воззрения на современную действительность и наиболее соответствующей природным свойствам его поэтического дарования» [3, с. 199]. В.В. Веселитский, рассматривая творчество Кантемира через становление национальной литературной нормы, указывает на его вклад в развитие сатирического жанра: «Сатиры Кантемира стали первой систематической разработкой данного жанра в литературе XVIII в.» [2, с. 35].
В данной статье рассматриваются эстетические образы сатиры в герменевтическом аспекте, позволяющем заглянуть за внешние художественно-сатирические лики персонажей, предложенные Кантемиром. Философский ракурс исследования дает возможность проанализировать сложившиеся культурные отношения в первой трети эпохи русского Просвещения, чьи формы раскрылись в виде монологов героев произведения.
Корпус сатир А.Д. Кантемира состоит из девяти сатир, пять из которых были им написаны в России (с 1729 г. по 1731 г.), а три, более поздних, написаны за границей (с 1738 г. по 1739 г.), во время его дипломатической службы в Лондоне и Париже. «Девятая сатира», не вошедшая в первое печатное издание его сатир в 1762 г. (сатиры Кантемира при его жизни были доступны только в рукописных списках), была опубликована в «Библиографических записках № 3» г. Тихонравовым только в 1858 г., и вопрос о времени ее происхождения и подлинности является дискуссионным [8].
Формулируемые идеи в сатирах конституируются генезисом эстетической формы, связанной с духом традиций русской и западноевропейской культуры, которая определила ее внешнюю выразительность и заложила интерпретационную глубину постигаемого смысла. Эстетическое отличие двух культур, повлиявших на развитие сатирической поэзии Кантемира, проницательно увидел В. А. Жуковский, написав в 1809 г. статью «О сатире и сатирах Кантемира» и разделив сатиры на два рода: философические и живописные, поставив, таким образом, вопрос об амбивалентности эстетического образа в русском Просвещении: «Сатиры Кантемировы можно разделить на два класса: на философические и живописные; в одних, и именно в VI, VII, сатирик представляется нам философом; а в других (I, II, III, V) - искусным живописцем людей порочных. Мысли свои, почерпнутые из общежития, выражает он сильно и кратко и почти всегда оживляет их или картинами, или сравнениями; <…> По языку и стопосложению Кантемир должен быть причислен к стихотворцам старинным; но по искусству он принадлежит к новейшим и самым образованным» [5, с. 205].
Жуковский отмечает поздние сатиры Кантемира VI и VII, написанные за границей, как философские, в которых происходит рассуждение о самой природе порочности в обществе:
Сатира VI «О истинном блаженстве» (1738 г.)
Тот в сей жизни лишь блажен, кто малым доволен, В тишине знает прожить, от суетных волен Мыслей, что мучают других, и топчет надежну Стезю добродетели к концу неизбежну [6, с. 138].
Сатира VII «К князю Никите Юрьевичу Трубецкому (о воспитании)» (1739 г.).
Что ум в людях не растёт месяцем и годом;
Что хотя искус дает разуму подпору,
И искус можно достать лишь в позднюю пору,
Однако как время того, кто не примечает
Причины дел, учинить искусным не знает [Там же, с. 150].
Сатиры ранние I, II, III, V, написанные в России (1729-1731 гг.), - как живописные, полагающие основным мотивом действия на читателя эстетическую форму поэтического образа: Сатира I «К уму своему (На хулящих учение)» (1729 г.) Сверх той тело с гордостью риза полосата
Пусть прикроет, повесь цепь на шею от злата,
Клобуком покрой главу, брюхо бородою,
Клюку пышно повели везти перед тобою [Там же, с. 18-19].
Сатира III «К Архиепископу Новгородскому (О различии страстей человеческих)» (1730 г.) Настя румяна, бела своими трудами, Красота ее в ларце лежит за ключами.
Клементий судья собой взяться не умеет
Ни за что, и без очков дьяка честь не смеет [Там же, с. 72].
Национальный колорит русской жизни отражает в сатирических текстах Кантемира художественные образы и формирует эстетическую композицию эпохи. На примере I сатиры Кантемира « К уму своему (На хулящих учение)» (1729), чтобы раскрыть эстетический ракурс поэтической формы, произведем герменевтический анализ.
«К уму своему» - первый поэтический опыт Кантемира в жанре сатиры, который высмеивает девальвацию идей Просвещения в послепетровское время путем сознательной аргументации персонажей к невежеству.
Кантемир написал эту сатиру «для одного только провождения своего времени» [Там же, с. 22] и не имел намерения опубликовать ее. Но Феофан Прокопович, архиепископ Новгородский, прочел сатиру, которому она досталась в рукописном списке через одного из приятелей Кантемира. Он показал ее Феофилу Кролику, архимандриту Новоспасскому, и они вместе написали похвальные стихи к сочинителю сатиры (стихотворные ответы будут рассмотрены ниже).
Действие сатиры демонстрирует изменение представлений об эстетической форме в эпоху Просвещения, потерявшей со смертью Петра I культурный вектор когнитивного развития. Сюжет сатиры разворачивается во время правления малолетнего Петра II, которое принято считать в истории как «боярское царство». Достигнутые при Петре I государственные и политические позиции, на которых основывались новые эстетические воззрения: образование, государственное устройство, дипломатия, вооруженные силы, стали приходить в упадок [1]. Столица государства была перенесена из Санкт-Петербурга в Москву, происходили попытки со стороны духовенства восстановить патриаршество, процветали коррупция и казнокрадство, «птенцы гнезда Петрова» сдвигались мощью боярской аристократии. Эстетический образ культуры, основанной Петром I, утрачивал свою привлекательность в охладевшем пространстве исторической restitutio (возвращение к прошлым традициям с непризнанием просветительской онтологии). Кантемир указывает на культурную тональность времени в сатире:
сатирический мировосприятие кантемир
Уме недозрелый, плод недолгой науки!
Покойся, не понуждай к перу мои руки:
Не писав летящи дни века проводити
Можно, и славу достать, хоть творцом не слыти. Ведут к ней нетрудные в наш век пути многи, На которых смелые не запнутся ноги [6, с. 9].
Выразительность интеллектуального акта в пространстве русского эстетического сознания начинает тускнеть под давлением утилитарного, прагматического мышления, концептуальность значений которого переходит из сферы всеобщей пользы « на благо отечества» в сферу частной, личной выгоды. В обществе происходит развитие собственнической дихотомии (что для меня является полезным - неполезным, выгодным - невыгодным), изменяющей аксиологию культурно-духовной формы (быть созидателем эстетического пространства, демиургом его существования и развития или стяжателем эквивалента его материальной объективации). Такое частичное обмирщение петровских идей связано с наступившим духовным нигилизмом, основание которого выражено не только смертью Великого культуртрегера, но и определено деструкцией исторически сложившихся ментальных традиций. А.М. Панченко в статье «Петр I и веротерпимость» характеризует ситуацию, сложившуюся в русской культуре к началу Просвещения: « Ревнители древнего благочестия <…> на их глазах Русь кардинально преобразовывалась, меняла “культуру-веру” на культуру как таковую. Бог, бывший целью и смыслом земного существования, замещался бренным человеком. Перенести это они были не в силах» [9, с. 387].
Сатира Кантемира отражает колебание культурных приоритетов этого времени: Смеется, гнушается. Кто над столом гнется, Пяля на книгу глаза, больших не добьётся:
Палат, на расцвечена мраморами саду;
Овцу не прибавит он к отцовскому стаду [6, с. 9].
Традиционное понимание эстетического образа, связанного с духом Православия, не затерлось просветительской идеей, изменившей культурный фон эпохи. Вера и разум с трудом обретали свою дифференцированную форму в эстетике Просвещения; Фома Аквинский в русском религиозном мышлении не смог бы разграничить области философии и теологии - положения « истины разума» и « истины откровения» совпадают в философском дискурсе Православия. Соответственно две идейные позиции: традиционная, религиозная, и просветительская создавали два ракурса на одну и ту же форму в культуре. Это приводило к различным конфликтным разногласиям, которые были связаны и с пониманием одного из главных символов Просвещения - разума, определявшего эстетические возможности двух культурных парадигм. Кантемир выразил противоречие двух эстетических пространств в сатире:
Расколы и ереси науки суть дети,
Больше врет, кому далось больше разумети, Приходит в безбожие, кто над книгой тает.
Критон с чётками в руках ворчит и вздыхает,
И просит свята душа с горькими слезами
Смотреть, сколь семя наук вредно между нами [Там же, с. 10].
В герменевтическом анализе фрагмента сатиры следует усмотреть не полагание отрицательных эстетических образов в христианско-религиозной парадигме, а отличную от нее просветительскую интенцию, абстрагирующую разум путем введения в эту парадигму сатирической формы. В православной культуре отношение к знанию являлось сакральным, возникавшие идеи были связаны нитями с текстом христианства и созидали единый лик духовной жизни. Эстетические формы в пространстве раскрывались в свете единой идеи - идеи Православия. В исследованиях А.М. Панченко по русской культуре определяется положение идеи и познания в предпросветительскую эпоху через отношение к книге: « Книга - духовный руководитель, вместилище вечных идей. Само собой разумеется, что вечные идеи не могут заполнить сотни и тысячи томов, ибо вечных идей немного. Следовательно, нужно не вообще читать книги и читать не всякие книги, а “пользовать себя” строго определенным кругом избранных текстов» [9, с. 379].
Персонаж сатиры Критон является глашатаем в православно-христианском миропонимании, но в примечаниях Кантемир дает такое пояснение к его внешнему образу: «Вымышленным именем Критона (каковы будут все в следующих сатирах) означается тут притворного богочтения человек, невежа и суеверный, который наружности закона существу его предпочитает для своей корысти» [6, с. 26]. Насколько необходима была эта ремарка, какие мотивы побудили дать пояснение образа в сатире? Ответ на этот риторический вопрос, связанный с культурной деформацией традиционной эстетической формы, можно найти в статье Ю.М. Лотмана о положении русской литературы в начале эпохи Просвещения: «Миф о чудесном создании Петром новой России энергично формировался и самим императором <…> Ощущение своей эпохи как новой связано было со стремлением противопоставить ее предшествующей <…> Прежде всего это выразилось в том, что пестрое и разнообразное культурное прошлое России до Петра, прошлое, для которого, казалось, невозможно найти единые формулы, было объявлено единым застывшим, лишенным жизни и движения. Концепция эта <…> выделила в прошлом лишь то, что могло быть контрастно противопоставлено настоящему» [7, с. 120].
Эстетическая позиция Кантемира, выраженная в сатире, понятна, он не имел духовных традиций, удерживаемых пространственными границами государственно-религиозной системы. Его дух был движим петровскими реформами, эстетическим сознанием новой эпохи Просвещения. И все, что стояло на пути этого движения, в мышлении отрицалось, создавая, порой, гротескные формы.
В примечаниях к сатире Кантемир раскрывает положение, применяемое в тексте, - «расколы и ереси», которое характеризует его личное отношение к данному понятию как историческому событию: « Расколы и ереси <…> Огонь служит и нагревать и разорять людей в конец, каково будешь его употреблять <…> Подобно и наука; однако для того ни огонь, ни наука не злы, но зол тот, кто их употребляет на зло. Между тем и то приметно, что в России расколы больше от глупости, чем от учения рождаются; суеверие же есть истое невежества порождение» [6, с. 26]. Положительная коннотация эстетического образа огня в христианской религии связана более с пламенным сердцем и душой верующего, нежели с отдельным объектом, который можно употребить по своему усмотрению. Отрицательная, разрушительная эстетически знаковая форма огня неподвластна человеческой культивации ее в пространстве, поскольку она есть результат судилища, наказание свыше. Поэтому сравнивать движение одного и того же эстетического образа в христианской и научной парадигме мышления - значит нивелировать их в одну культурную плоскость, полагающую равные для всего объема семантические и семиотические значения. Возможность осуществления такого сравнения в культурном тексте происходит через отношение Кантемира к просветительским символам: разуму и знанию. Для Кантемира знание является привлекательным только в одной эстетической форме - научной, истина которой расчерчивается в своей красоте доказательными силлогизмами. Любая другая форма, претендующая на истину, просвечивается для него через призму эстетической категории безобразного, полагающей свое отрицание в тексте словами глупость, суеверие, невежество. Различное основание христианских и научных догм (установленных Церковью, обозначающих теологическую, богооткровенную истину/аксиому в науке, отражающей объективные логически непротиворечивые отношения), на которые ориентировалось эстетическое сознание эпохи, не дало знанию быть для них обеих тождественно выразительной формой. Возникший диссонанс между старым и новым положением знания в культуре раскрывается эстетическим ракурсом сатиры, где тот же священник Критон причитает:
Праотеческим шли следом к Божией проворны
Службе, с страхом слушая, что сами не знали,
Теперь к церкви соблазну Библию честь стали; Толкуют, всему хотят знать повод, причину,
Мало веры подаяМ священному чину [Там же, с. 11].
Переход от традиций сакрального образа в Православии, связанного с чувственной интуицией духовной формы, к логике объекта, выраженного рациональным познанием эпохи, изменял эстетическое мировосприятие народа. Эстетика христианского Православия никогда не была начальным «низшим» (по А.Г. Баумгартену, 1714-1762 гг.) уровнем познания. Она выстраивалась смысловыми линиями христианской веры, раскрывалась на полотне культуры узорами первых православных духовидцев, являлась «умозрением в красках» (Е.Н. Трубецкой, 1863-1920 гг.). Возникновение Киево-Могилянской коллегии в 1632 г. (с 1701 г. - академия), ставшей общеобразовательным центром Юго-Запада России, скорректировало эстетическое пространство Православия западноевропейскими формами знания. А.М. Панченко характеризует отношение между двумя парадигмами знания: «Самый стиль богословствования, которому учили в Киеве, глубоко чужд великорусской традиции. “Латинствующие” были типичными схоластиками. Они умствуют силлогизмами, правильными умозаключениями <...> Этот стиль укоренился в духовных школах петербургского периода, когда было создано бесчисленное множество профессионально-богословских сочинений. Но это скорее диссертации, нежели труды, и кто их ныне читает? Не случайно из русских духовных школ в XIX в. вышло столько атеистов, вольнодумцев и революционеров: семинарская премудрость повергала учеников в “скуку” и даже в “скорбь”, то есть повреждение рассудка» [9, с. 388]. Таким образом, можно сказать, что в произведении Кантемира сатирический персонаж священник Критон совершает обвинение не столько науке, пустившей свои побеги в эпоху Просвещения, сколько сожалению о разрушении таинства в традиционном понимании прекрасного. Рационализм эксплицирует в русской культуре новую систему знания, полагающуюся на логико-понятийное мышление, которая должна подчинить духовную интуицию образа уровневой структуре разума. Категориальный аппарат русской науки формируется в эпоху Просвещения. Само понятие « категория», которое в научном значении употребил впервые Аристотель, происходит от древнегреческого слова кбфбгпсе?щ, что значит обвинять, доносить, объявлять; западноевропейская наука, применяя категориальное мышление в пространстве русской культуры, совершает обвинение « живому» образу православной эстетики, на что персонаж Кантемира Критон в своей жалобе и указывает.