И действительно, ведь и сам Шаляпин, как и Варлаам из «Бориса Годунова», всю жизнь искал землю обетованную. «Литва ли, Русь ли, - говорил Варлаам А. С. Пушкина, - что гудок, что гусли: все нам равно, было бы вино» [16, с. 210].
В характеристике странничества для Шаляпина важна не только суть явления. Для него имеет большой смысл каждая конкретная черта, черточка, из которой вырастает эта суть, как реального странника из своего детства, так и Варлаама из «Бориса Годунова» Мусоргского. И это понятно, ведь Шаляпин на сцене должен был играть не схему, а конкретного человека.
Шаляпин со знанием дела писал о том, что в России всегда жили странники. У них не было ни дома, ни дела, ни семьи. Они ходили по русской земле с места на место. Цель их странствия была непонятна. Но бежали они, конечно, «от тоски - этой совсем особенной, непонятной, невыразимой, иногда беспричинной русской тоски» [24, с. 13]. Представитель бродяжной России, по словам Шаляпина, с потрясающей силой был выведен «в «Борисе Годунове» Мусоргским». Но никто, по мнению Шаляпина, не смог в полной мере понять и воплотить Варлаама на русской сцене [Там же]. Из этого списка неудач Шаляпин не исключал и себя.
Может быть, и поэтому великому актеру и певцу хотелось хотя бы высказать свое понимание и ощущение образа, к которому он пришел, но которое ему так и не довелось воплотить на сцене. «Настроение этого персонажа я чувствую сильно и объяснить его я могу», - писал Шаляпин [24, с. 13, 14]. «Мусоргский, - по словам Шаляпина, - с несравненным искусством. передал бездонную тоску этого бродяги. Тоска в Варлааме такая, что хоть удавись, а если удавиться не хочется, то надо смеяться» [24, с. 14]. В горьком юморе Варлаама, по словам Шаляпина, - глубокая драма. Его «веселые слова - в миноре», его песня - тайное рыдание. Боится ли он ареста? «Да он уже арестован, всей своей жизнью арестован» [Там же].
Варлаам ранен своим ничтожеством, своей никчемностью. От него пахнет потом, постным маслом, ладаном. У него всклокочена борода, он одутловат, малокровен, но с сизокрасным носом. Когда он крестится, он крестит «пятно тоски, пятно жизни», которое не стирается ни пляской, ни песней. «Лично для меня, - писал Шаляпин, -. Варлаам как будто насквозь реалистический - впрямь “перегаром водки” от его тянет, - не только реализм, а еще и нечто другое: тоскливое и страшное в музыкальной своей беспредельности... Заикал, заикал, заикал и заплясал в коридоре обители Божией. Прыгал пьяный, в голом виде, на одной ноге. А архиерей по этому коридору к заутрене! Выгнали» [24, с. 16, 164].
Эта безмерность чувства была присуща едва ли не всем героям, образы которых Шаляпину пришлось создавать на русской сцене [24, с. 16]. В «Хованщине» - сильный и глубокий религиозный фанатизм. «Холодному уму непостижимо, - писал он, - то каменное спокойствие, с каким люди идут на смерть во имя своей веры» [Там же]. В «Псковитянке» Римского-Корсакова артист играл Ивана Грозного. И здесь выплескивалось через край беспредельное «чувство владычества над другими людьми», отсутствие «умеренной середины». «Нисколько не стесняется царь Иван Васильевич, если река потечет не водой, а кровью человеческой» [Там же].
Борис Годунов, по признанию Шаляпина, был ему наиболее симпатичен как личность. В нем была «великая сила». Но этот «бедняга», «властный царь», как огромный слон, был «окружен дикими шакалами и гиенами, низкая сила которых его, в конце концов, одолеет». И опять-таки «с необузданной широтой развернется русский нрав в крамольном своеволии боярства, как и в деспотии Грозного» [24, с. 17].
Выходит этот нрав за все пределы и «в разгульном бражничестве Галицкого» в произведении Бородина «Князь Игорь». «Распутство Галицкого» было таким же «беспросветно крайним, как и его цинизм» [Там же]. Вывод Шаляпина: «Бездонна русская тоска. безмерно русское чувство вообще» [24, с. 16].
Бердяев, пытаясь разгадать загадку России, понять ее идею, пришел к упомянутому заключению Шаляпина задолго до книги артиста: в России нет дара «созидания средней культуры». «Для русских характерно бессилие. во всем относительном и среднем». Русский дух хочет «священного государства» в абсолютном, а мирится со «звериным в относительном». В этом заключается «тайна русского духа», устремленного к «последнему, окончательному», абсолютному. А в жизни царит относительное, среднее. Этот вывод Бердяев сделал в 1918 г. в книге «Судьба России. Опыт по психологии войны и национальности» [3, с. 48].
За персонажами оперы Шаляпин, как и Бердяев, видит русский характер вообще: «Такова уже наша странная русская натура, что в ней все, дурное и хорошее, принимает безмерные формы, сгущается до густоты необычной. Наши страсти и наши порывы напоминают русскую метель, когда человека закружит до темноты; не только тоска наша особенная - вязкая и непролазная, но и апатия русская какая-то. пронзительная. ни на какой европейский сплин не похожая. К ночи от такой пустоты, пожалуй, страшно делается. Не знает как будто никакой середины русский темперамент» [24, с. 19].
Ф.И. Шаляпин о Степане Разине. Н.А. Бердяев
Неслучайным человеком в русской истории, по мнению Шаляпина, был Степан Разин. Он всматривался в Разина, в миф о нем, ибо чувствовал, что нельзя понять характер русского человека, судьбы России вне «разинской стихии» [24, с. 18].
Этот вывод разделяла и профессиональная историография. Бердяев в 1937 г. в книге «Истоки и смысл русского коммунизма» заметил: «Русская дионисическая стихия анархична. Стенька Разин и Пугачев - характерно русские фигуры и память о них сохранилась в народе» [1, с. 53].
В книге «Русская идея» (1943) он вновь повторил это заключение: «Казацкая вольница была... замечательным явлением в русской истории, она наиболее обнаруживает полярность, противоречивость русского народного характера. С одной стороны, русский народ смиренно помогал образованию деспотического, самодержавного государства. Но, с другой стороны, он убегал от него в вольницу, бунтовал против него. Стенька Разин - характерно русский тип, представитель «варварских казаков, голытьбы» [2, с. 39].
Песня «Из-за острова.» всегда была в репертуаре Шаляпина.
Очевидно, он слышал о «Степане Разине» И. Е. Репина, у которого гостил в Куоккале, возможно, видел эту картину и не исключено, что был знаком и с «Разиным» В. И. Сурикова. О «даровитом» художнике Сурикове Шаляпин упоминал в предисловии к первым воспоминаниям [24, с. 156, 157; 25, с. 4].
Чем же так пленил Шаляпина Разин? Как в судьбе Стеньки, в его мифе, в мифе о нем высветилась судьба страны? В России, по словам Шаляпина, дети любили играть в разбойников. Их, а затем и взрослых, прельщали не только внешние атрибуты типа малинового кушака, но и романтика, воля, образ «защитника против господского засилья» [24, с. 18].
Привлекательными были черты и деяния самого Стеньки: «Великодушный и жестокий, бурный и властный, Стенька восстал против властей и звал под свой бунтарский стяг недовольных и обиженных» [Там же].
Главное, на что обращал внимание Шаляпин, анализируя феномен Стеньки Разина, - его дикий романтический порыв, когда он, «веселый и хмельной», поднял над бортом челна любимую персидскую княжну и бросил ее в Волгу- реку - «подарок от донского казака. Вырвал. из груди кусок горячего сердца и бросил за борт» [Там же]. Степан Разин, по мнению Шаляпина, «сродни русской Волге», России.
Вывод, который он делает из своего анализа мифа о Стеньке Разине, касается уже судьбы России. В этих словах он концентрирует весь свой опыт, все свои мысли о русской революции, о судьбе России: «Находит иногда на русского человека разинская стихия и чудные он тогда творит дела! - Писал Шаляпин. - Так это для меня достоверно, что часто мне кажется, что мы все - и красные, и белые, и зеленые, и синие - в одно из таких Стенькиных наваждений взяли да и сыграли в разбойники, и еще как сыграли - до самозабвения! Подняли над бортом великого русского корабля прекрасную княжну, размахнулись по-разински и бросили в волны. Но не персидскую княжну на этот раз, а нашу родную мать - Россию» [Там же].
Заключение
Шаляпин сумел понять и оценить русскую живопись, музыку, поэзию и прозу, в том числе и современную, сродниться с творчеством А. С. Пушкина, М. П. Мусоргского, Н. А. Римского-Корсакова и др., встать вровень с ними и, сотворив свой образ русской культуры, подняться в своем жанре на мировой уровень, на первые роли.
Саморефлексия, вдумчивое отношение к той стороне своего театрального дела, которой обучить можно, которая поддается логическому анализу, в том числе и к истории, душе народа как источниковой основе театрального действа, были неотъемлемой чертой художественного метода Шаляпина.
Необычное действо, которое Шаляпин создавал на сцене, опиралось на его личность, харизму, стать, артистизм, певческий голос. Рожденный исполнителем образ отличался от слова историка, триумфальной арки архитектора, зримого эпизода художника, прозы драмы, музыкальной сцены, хотя и был им сродни, как жизнь.
Творчество певца и актера предполагало большое чувство и глубокое познание всех упомянутых сфер, а затем их соединение в динамическом театральном представлении, глубина которого измерялась уже мерой таланта исполнителя.
Однажды в разговоре со своим другом художником Константином Коровиным, когда тот выказал удивление величием исполнения Шаляпина, певец заметил: «Я не знаю, в чем дело. Просто, когда пою Варлаама, я ощущаю, что я Валаам, когда Фарлафа, что я Фарлаф, когда Дон Кихота, что я Дон Кихот. Я... забываю себя. Я. слышу музыку. Весь оркестр слышу. Никакой тут тайны нет. Хотя, пожалуй, некоторая и есть: нужно любить и верить в то, что делаешь. В то нечто, что и есть искусство. Я не был в консерватории. Усатов мне помог. Рахманинов тоже мне помог. серьезный музыкант. И вы, художники, мне тоже помогли. Только эти все знания надо в кармане иметь, а петь. любя, как художник - по наитию. В сущности, объяснить точно, отчего у меня выходит как-то по-другому, чем у всех, я не могу» [7, с. 172-173].
Певец стирал условности сцены: декораций, грима, времени, и на подмостках царило великое искусство, идеалом которого, по словам самого артиста, была «художественная правда»; разворачивалась подлинная история с Варлаамом, Иваном Грозным, Мефистофелем, Дон Кихотом и другими героями [24, с. 72].
Шаляпин шел от жизни к искусству, соединил жизнь и искусство, поднял жизнь до искусства, а в книге «Маска и душа. Мои сорок лет на театрах» углубил свои мысли о театре до философии русской истории и культуры.
Список литературы
1. Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма / Н. А. Бердяев. - М.: Наука, 1990. - 224 с.
2. Бердяев Н. А. Русская идея / Н. А. Бердяев. - СПб.: Издат. дом «Азбука- классика», 2008. - 320 с.
3. Бердяев Н. А. Судьба России. Опыт по психологии войны и национальности // Русская идея. - М., 2005. - 832 с.
4. Зыкина Л. Песня - признание в любви / Л. Зыкина. - М.: Зебра Е: АСТ, 2010. - 288 с.
5. Карамзин Н. М. История государства Российского / Н. М. Карамзин. - М.: Книга, 1989. - Кн. 3, т. 10. - 166 с.
6. Ключевский В. О. Курс русской истории // Ключевский В. О. Соч.: в 9 т. - М., 1990. - Т. 9, ч. 3. - 526 с.
7. Коровин К. А. Шаляпин. Встречи и совместная жизнь / К. А. Коровин. - СПб.: Издат. группа «Лениздат», «Команда А», 2013. - 192 с.
8. Кузнецова И. Мастерство перевоплощения // Лемешев С. Я. Статьи, воспоминания, письма. - М., 1987.
9. Лемешев С. Я. Вам, молодые певцы! // Лемешев С. Я. Статьи, воспоминания, письма. - М., 1987.
10. Лемешев С. Я. Путь к искусству / С. Я. Лемешев. - М.: Искусство, 1968. - 312 с.
11. Лернер Д. Святое служение музыке // Лемешев С. Я. Статьи, воспоминания, письма. - М., 1987.
12. Лещенко В. Скажите, почему?! Деком / В. Лещенко. - Н. Новгород, 2009. - 280 с.
13. Магомаев М. Живут во мне воспоминания / М. Магомаев. - М.: ПРОЗАиК, 2010. - 416 с.
14. Макаров А. Александр Вертинский. Портрет на фоне времени / А. Макаров. - М., 2008. - 413 с.
15. ПрудкинМ. Мы были молоды тогда... // Лемешев С. Я. Статьи, воспоминания, письма. М., 1987.
16. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. / А. С. Пушкин. - Л.: Наука, 1978. - Т. 5. - 527 с.
17. Сац Н. Незабываемые встречи // Лемешев С. Я. Статьи, воспоминания, письма. - М., 1987.
18. Скрынников Р. Г. Борис Годунов / Р. Г. Скрынников. - М.: АСТ, 2002. - 416 с.
19. Скрынников Р. Г. Царь Борис и Дмитрий Самозванец / Р. Г. Скрынников. - Смоленск: Русич, 1997. - 624 с.
20. Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. - М.: Мысль,1989. - Кн. 4, т. 7-8. - 751 с.
21. Стронгин В. Тюрьма и воля Лидии Руслановой / В. Стронгин. - М.: АСТ: Зебра Е. 2009. - 352 с.
22. Судьба архива Ф. И. Шаляпина [Электронный ресурс]. - ИКЬ:
http://az.lib.rU/s/shaljapin_f_i/text_0020.shtml.
23. Утесов Л. Спасибо, сердце! / Л. Утесов. - М.: Вагриус, 1999. - 368 с.
24. Шаляпин Ф. И. Маска и душа. Мои сорок лет на театрах / Ф. И. Шаляпин. - СПб.: Азбука-классика, 2010. - 352 с.
25. Шаляпин Ф. И. Страницы из моей жизни. Я был отчаянно провинциален / Ф. И. Шаляпин. - М.: АСТ, 2015. - 480 с.