Феномены культуры и предметная идентичность бытия человека
Анатолий Борисович Невелевш, Вера Сергеевна Невелева
Аннотация
Феномен культуры как являющееся нам бытие по своей внутренней структуре является предметом. В предмете бытие в качестве предстоящего («стоящего перед») схвачено культурной метой, средством (орудием, символом, знаком, универсалией), и сознание находится в ситуации взаимопредставления предмета и меты, которые обусловливают его внутреннюю встречную интенциональность. Этот круговорот интенциональности позволяет выделить деятельную способность человека, которую можно было бы назвать энергийностью. Этот термин из религиозной сферы жизни, на наш взгляд, вполне резонно применять и как светское понятие для обозначения идеализированной деятельной способности. В перспективе её развития энергийность уместно трактовать как дух в его светской интерпретации. Определение «чистый», например «чистый разум» И. Канта, означает «непредметный», избавленный от любой предметной определенности и потому демаркированный (отделенный) от предметности. Осмысленное понимание духа сопряжено, таким образом, с раздвоением на предметное и непредметное бытие. Причем «исчезающая предметность» (К. Ясперс) в светском понимании имеет свой предел исчезновения и окончательно исчезнуть не может. Таким пределом является «безотносительное не» (Г.В.Ф. Гегель), «нетость» (М. Хайдеггер) с помощью которого проводилось отрицание (исчезновение) предметной определенности. Когда дело доходит до отрицания отрицания, оно оборачивается неистребимым утверждением этого едва заметного поначалу средства отрицания. На место основного вопроса философии встает, как нам представляется, не отношение материального и идеального бытия, а отношение предметности и энергийности бытия. Материальное и идеальное бытие вовсе не так уж и принципиально различны, оба входят в сферу предметного бытия. а вот предметное и энергийное бытие действительно осуществляют принципиальную демаркацию бытия. В воспитательном отношении, например, возведение души человека к духу в его светском понимании абсолютно необходимо. Дух как предельно концентрированная энергийность находится в обратном отношении к предметной определенности бытия и можно вести речь даже о законе обратного отношения между предметностью и энергийностью. Это закон экстремумов: максимальная энергийность сопряжена с минимальной предметностью и наоборот. Этот закон, примененный к пониманию мира ценностей, требует демаркации этого мира на ценностно-образующее основание и предметные ценности в их систематическом изложении, порой доведенном до иерархии. Ценностно-образующее основание -- это предельно фокусированная энергийность, снявшая в себя любую предметную форму и могущая осуществлять это снятие в будущем. Ценностно-образующее основание не является ценностью. Оно все окружающее превращает в ценности, оно творит ценности, подобно тому, как абстрактный труд в «Капитале» К. Маркса творит стоимости, сам не являясь стоимостью, ценностью. Каждая стоимость (ценность) при этом становится «кристаллом абстрактного труда». Отношение ценностно-образующего основания и ценностей определяет форму системы ценностей («пирамидальную» или «кольцевую»).
Ключевые слова: предметность, энергийность, нетость, дух, душа, закон обратного отношения предметности и энергийности, ценностно-образующее основание, ценности, пирамидальная и кольцевая система ценностей, уровни предметного бытия (предметности), деятельная способность субъекта, сублимация, феномен, мета, разметка, объект, предмет, размечаемое, размечающее, интенциональность, чистый разум, непредметность, демаркация, материальное и идеальное бытие, свобода в трех «ипостасях», идентичность, техника, технология
культура идентичность бытие человек
Abstract
CULTURAL PHENOMENA AND THE OBJECTIVE IDENTITY OF HUMAN EXISTENCE
Anatoly B. Nevelev1H, Vera S. Neveleva2
The phenomenon of culture as a being that appears to us in its internal structure is a subject. In the subject, being as an upcoming (“standing before”) is captured by a cultural meta, a means (tool, symbol, sign, universal) and consciousness is in a situation of mutual representation of the object and meta, which determine its internal counter-intentionality. This cycle of intentionality makes it possible to single out a person's active ability, which could be called energy. In our opinion, it is quite reasonable to use this term from the religious sphere of life as a secular concept to denote an idealized active ability. In the perspective of its development, it is appropriate to interpret energy as a spirit in its secular interpretation. The definition of “pure”, for example, “pure reason” by I. Kant, means “non-objective”, freed from any objective certainty and therefore demarcated (separated) from objectivity. A meaningful understanding of the spirit is thus associated with bifurcation.
Keywords: objectivity, energy, non-reality, spirit, soul, the law of the inverse relationship of objectivity and energy, value-forming foundation, values, pyramidal and ring system of values, levels of objective being (objectivity), active ability of the subject, sublimation, phenomenon, meta, markup, object, object, marked, marking, intentionality, pure reason, non-objectivity, demarcation, material and ideal being, freedom in three “hypostases”, identity, technique, technology
Предметная природа феноменов культуры как основание идентичности
Бытие человека принципиально предметно. Даже встречающееся в истории философии мнение, что существует непредметное бытие самим определением непредметности делает фиксируемый феномен культуры предметным, то есть поставленным перед метой и схваченным ею. Сознание оперирует «за-меч-енными» феноменами культуры. Само слово «пред-мет» исчерпывающе характеризует суть обозначения или символизации: «пред» -- это объект, стоящий перед метой, а «мет» -- это средство культуры, останавливающее в сознании некий фрагмент реальности и делающий его средоточием внимания, исследования, преобразования. Разведение понятий «объект» и «предмет» восходит, на наш взгляд, еще к кантовскому различению вещи в себе и феномена. Категория вещи в себе тяготеет к содержанию категории объекта, а категория феномена тяготеет к содержанию категории предмета. Все бесконечное многообразие определений, содержащихся в вещи в себе, в категории предмета попадает под строго единообразное, абстрактное качество, которое становится «чудовищно выпяченным» (Ф. Ницше), подчиняющим любое имеющее заявить о себе своеобразие. Предмет «причесывает под себя» любой объект и культура в целом предстает как совокупность («ансамбль») интерпретированных феноменов. Предметные интерпретации в ходе их освоения переселяются в бытие человека, делая и его идентичность предметной. Вполне резонно также интерпретировать мету в качестве формы, а объект как материю (содержание). Историко-философские ассоциации (с учением Аристотеля о компонентах, причинах вещи) добавляют концептуальных красок и позволяют представить предметность бытия человека как метаморфоз в «горизонтальном» и «вертикальном» смыслах. Горизонтальный метаморфоз имеет преимущественно объектный смысл, затрагивая предметную среду обитания человека. Вертикальный метаморфоз предполагает переселение формы из предметной среды в распредмеченную среду форм деятельности, в энергийную составляющую бытия человека. На пике этого процесса метаморфоза естественно находится переселение формы в сферу мышления и существенное акцентирование энергийной, феноменологической составляющей человеческого бытия. Проблема феноменов культуры и предметной идентичности человека, представляется находящейся в русле размышлений как раз о вертикальном метаморфозе. Опираясь на эту методологию, возможно подойти к ведущей методологической идее о принципиальной необходимости в начале любого разговора о бытии человека осуществлять демаркацию предметной и энергийной составляющих этого бытия. Если такой демаркации не произведено в самом начале обсуждения, претендующего на философскую концептуальность, можно с полной уверенностью утверждать, что понимания сути бытия человека достигнуто не будет, о чем бы речь ни велась. Предметная сторона теоретического ос-мысления как отражение доминирования предметности реального бытия радикально исказит представление о человеке, и он будет сведен к одному из интересующих в каком-либо аспекте предметных качеств объекта и его теоретического отражения. Ограничение теоретических средств исследования только предметной стороной заблаговременно обеспечивает безраздельное господство редукции по всему полю размышлений о человеке. С другой стороны, принципиальная предметность бытия человека не позволяет устранить ее окончательно и принуждает вести речь не об исчезновении предметности бытия, а о его структурных, заданных все теми же метами (орудиями, символами, знаками, универсалиями) уровнях, предметных слоях. Культура в целом, без внутренней дифференциации на предметные формы может быть рассмотрена как однокачественное средство, функция которого внести социокультурное своеобразие в природно преднаходимое естественное бытие человека. Между тем, если обратиться к фактической неоднородности культуры как средства, мы получим подход, фундаментально опробованный И. Кантом в его учении об априорных формах чувственности, рассудка и разума. Меняя качество культурного опосредования в отношении человека к миру, он получает каждый раз новый уровень предметного бытия, который по-новому задает экспозицию мира, вводит в новый круг мировоззрения и, соответственно -- в новую персональную идентичность самого субъекта, личности, человека. На чувственном, эстетическом уровне у Канта преобладает структурированное пространством и временем телесно-чувственное бытие и соответ-ствующая идентичность. Математически говоря, чувственность, как слой бытия, предстает в виде функции от априорного средства как аргумента. Трансформация аргумента приводит к трансфор-мации чувственно-телесного мировосприятия и к изменению самоинтерпретации человека. В итоге трансформации априорных форм в их иерархическом строении, когда попеременно выходят, вслед за пространством и временем, на первый план исследования категории и идеи, обосновывается идея чистого разума как свободно детерминирующей поведение человека силы. Чистый практический разум становится определяющим фактором в «Критике практического разума», в учении о категорическом императиве. Отделение чистого разума от предпосылок его становления вполне можно рассматривать как вариант демаркации предметной стороны бытия человека от его энергийной стороны. Сила, энергийность чистого (непредметного) Я подхватывается И. Г. Фихте в качестве созидающего начала. Логика восхождения к продуктивной непредметности нередко встречается в истории философии и в философско фундированных науках. Старейшая традиция такого восхождения есть в платонизме. Например, в диалоге «Пир», при вертикальном восхождении предметно универсализирующейся мысли, энергийность Эроса сопряжена с предметностью телесного бытия, душевного бытия, предметностью мироздания и предметностью идеи Эроса, как та-кового, вообще. Каждый раз получается предметно обновленный слой бытия, коррелированный с другим уровнем энергийности, а значит, и с другим уровнем самосознания, самоосмысления. На вершине предметного восхождения вновь оказывается непредметность идеи Эроса как такового. Вновь осуществляется демаркация предметности и энергийности.
«Классикой жанра» подобных восхождений, приводящих к демаркации предметности и энергийности является «Форма стоимости» К. Маркса. За теоретически резюмированной историей становления денег и демаркации денег и товара скрывается оформление энергийной составляющей, «духа на-живы». Последний становится сущностью капитализма (Д -- Т -- Д'), но вначале он получен именно как результат демаркации чистой стоимости («кристалла абстрактного труда»), в которой нет ни грана потребительной стоимости. Это чистая предметно сопряженная энергийность. «Золотая лихорадка», наступившая в эпоху первоначального накопления капитала, ярко характеризует энергийность этого исторического периода. Для решения, прежде всего, теоретических задач необходимо было додумать до логического завершения разделение предметности и энергийности (товара и денег), чтобы затем перейти к «Форме прибавочной стоимости», чтобы продемонстрировать то, как работает «дух нажи-вы», энергийная составляющая, на самовозрастание, оформляющееся в экономических масках лич-ностей собирателя сокровищ, ростовщика, купца, промышленного капиталиста, банкира.
Классической является также демаркация энергийности и предметности в учении неоплатоников. Единое, как центральная категория, у них принципиально непредметно, Единое только энергийно. Поэтому Единое нельзя даже мыслить (Прокл), оно не схватываемо в мыслительных формах, как элементарных единицах Ума. На уровне Души и материального мира предметность приобретает овеществленный характер и становится совсем далека от энергийной чистоты Единого. Эти методологические, структурирующие мир установки неоплатонизма сыграли свою роль в христианском осмыслении мироздания. Радикальное разделение мира на сферу Творца и сферу Творения, в светской интерпретации, вполне может быть представлено как демаркация предметной и энергийной составляющей бытия человека.
Феномены культуры (предметности) и духовное становление человека
В целом в светском понимании движение человека в сторону чистой энергийности может быть представлено как «вертикальное» восхождение по предметным слоям бытия и проживание «на вершине» экстатического, духовно рождающего состояния, которое сродни «майевтике» Сократа. В русле этой логики предстает мироздание и человек в нем у Псевдо-Дионисия Ареопагита, у Филона Александрийского, у Аврелия Августина и других выдающихся мыслителей. Средневековье -- эпоха доминирования символизма и удвоения смысла культурных феноменов. Это удвоение смысла становится более понятным, если уже имеется концептуальная схема интерпретации исторических событий, описываемых в различных источниках.
Демаркация бытия человека на предметность и энергийность, являясь такой концептуальной схе-мой, как следует из сказанного выше, имеет три отчетливо выделяемых этапа. Это этап предметного восхождения, этап высшего, «пикового», духовно рождающего переживания и этап нисхождения духовно родившейся души. Каждый шаг нисхождения предстает как рождающее переосмысление нижележащих слоев предметного бытия. Это преображение как мира, так и идентичности личности человека. Упомянутый выше двойной смысл символизации предстает в таком случае как предметно детерминированный и энергийно детерминированный. Предметная детерминация следует строго за «земными» смыслами бытия. В ней доминирует реальность, единичность, уникальность, чувственно определенная конкретность, ограниченность, конечность. Напротив, когда человек, переживший духовно рождающую вспышку энергийности («событие Духа»), возвращается в мир, он видит этот мир смысловым образом изменившимся, полным энергийно обусловленных символизаций. Реальность предметного бытия может отступить на второй план, а на первый план может, соответственно, выйти та предметная концептуальная схема, которая в мгновение откровения, события духа, стала символизировать чистую энергийность. Концептуальная схема тут становится символической матрицей духовного события.
События духа как духовно рождающие человека состояния, были описаны многими выдающимися мыслителями. Это то, что случалось с ними реально и оказало потрясающее воздействие на жизнь в целом. Известно, например, что Декарт, разрабатывая проект всеобщей математики, когда находился в войсках герцога Баварского, с 10 на 11 ноября 1619 года испытал интеллектуальное откровение по поводу основ «удивительной науки»: «мыслю -- существую», и дал обет совершить паломничество к Святому Дому в Лоретто. О своих событиях духа, как экстатических состояниях, писали Аврелий Августин, Б. Паскаль, И. Кант, В. С. Соловьев, Н. А. Бердяев и другие мыслители. При этом они всегда подчеркивали энергийный характер события. Например, И. Кант говорил, что в 1770 году на него «снизошел великий свет», что обусловило концептуальный переход от докритического периода его творчества к собственно критическому периоду.
Три фазы события духа можно было бы определить как три этапа развития свободы в бытии человека. Первая фаза -- «свобода от...», когда осуществляется в конечном счете тотальный сброс с сознания любой предметности. Первая фаза может быть характеризована как феноменологическая редукция, как «взятие в скобки» любого предметного содержания сознания во имя очищения его интенциональности. Осознание интенциональности как таковой это и есть осознание энергийности, логика чистой захваченности предметом как таковым, вообще. Необходимо фиксировать вторую фазу бытия свободы человека как «свободу в.», которая выступает результатом тотального освобождения сознания от любой предметной определенности. Впрочем, одна предметная определенность остается в данном случае как принципиально неустранимая и коррелированная с полнотой свободного энергийного бытия человека. Это предметность слова «непредметность» или просто «безотносительного не» (Гегель), «нетости» (Хайдеггер). Частица «не» выполняет роль предметно отрицающего средства и фокусирует собой все богатство возможных интенциональностей, всех предметных направлений сознания. Пока чистая энергийность бытия человека сопряжена только с этим «не», мы имеем дело с пребыванием бытия в себе, еще не ступившем в предметную определенность мира, не выделившуюся из энергийной «сплошности». Соответственно, и возможная персональная идентичность человека еще скрыта в этой неразличенности, еще внеличностна. В этой связи, представляет интерес следующий этимологический анализ известной пословицы: «Свято место пусто не бывает». Акцент в ней сделан на «не бывает» и, тем самым, осуществляется смысловое проскакивание важнейшей фазы пребывания энергийности в ее чистом виде, в «свободе в...». Устранить эту поспешность перехода в третью фазу определения свободы, третью фазу энергийности, возможно, если изменить запись: «Свято место пустым «не» -- бывает». Скрытое стало явным. То, что в спешке одностороннего определения не замечалось, стало отчетливо фиксируемым и полностью осознанным. Подобный вариант интерпретации пословицы сосредоточен на абсолютно главном, на фазе чистой энергийности, феноменологически редуцированной интенциональности сознания. Это позволило устранить безраздельное господство предметности, отметить «дыру» в предметном бытии человека, через которую становится возможным ускользание от тотальной, порой невыносимой, принудительности бытия. Предметная неопределенность чистой энергийности предстает как источник творческого преобразования бытия, как созидание «из ничего» (Платон). «Не» как непозволяющая предметность оборачивается своей противоположностью: позволяющей предметностью. «Кто был ничем, тот станет всем».
Но ментальный опыт сплошного запрета выступает категорическим императивом, лежащим в дальнейшем в основе любой моральной нормы, любого морального и правового установления. Противоречие, которое связано с реакцией человеческой поспешности преодоления чистой энергийности бытия может быть представлено как базовое противоречие нашей эпохи. «Отдушина» чисто энергийного «не» -- предметного бытия не должна быть «заткнутой» никакой предметной определенностью, ее нужно брать в ее собственном значении неопределенного бытия как такового. Символизаций этого спасительного от предметности «ухода в ничто» великое множество. Их реальная предметность не самодовлеет. Они -- слуги ничтойности бытия. Альпинист покидает равнинную предметность своего физического бытия чтобы символизировать ничто-предметность ее в символе гор. Горы радикально прерывают привычную предметность бытия, они уводят человека ввысь, они открывают неиссякаемые горизонты возможной свободы. Для мореплавателя именно море, океан «ничтожит» предметность суши и символизирует предметную неопределенность. Предметно определенные берега уходят вдаль. Обыденная предметность преодолена. Ее непредметность -- море -- символически выразило «свободу в.». Оно играет в данном контексте роль формы, освобожденной от предметного содержания. Мореплавателем еще не овладела тоска по покинутому предметному содержанию, он еще захвачен и увлечен свободой как таковой, своей «свободой в.». Он открыт всем штормам, усталость от единообразия бегущих волн еще не коснулась его глаз, он жадно увлечен нетостью покинутых берегов. Но третья фаза, «свобода для.» предметно-энергийного метаморфоза, конечно, неизбежна. Платон это хорошо подметил и изобразил метафорой души как колесницы, запряженной двумя конями: белым и черным. Белый конь рвется в непредметные выси Гиперурании, занебесную сферу обитания идей, которые полны энергийности, неистраченной мощи творческого созидания. Душа пребывает среди идей, как в родной области обитания, но тоска по содержанию («черный конь») переводит ее стремления в фазу возвращения в предметный мир вещей. «Возвращаемся мы, просто некуда деться» -- говорит поэт об упомянутых альпинистах и вместе с ними -- обо всех возможных символизациях не -- предметного бытия. Но душа несет в себе память второй фазы события духа, которая может припоминаться, даже будучи всецело погруженной в предметный мир, теперь уже в «свободу для.».
Теоретическая ценность трехфазного анализа свободы духа, трехфазного метаморфоза энергийности связана с метафизической технологичностью процесса. Фаза предметного очищения сознания, духовного бытия, выполняет роль феноменологической редукции, технологическая роль которой -- очистить энергийную сферу духа и не допустить ни малейшего предметного присутствия насколько максимально это возможно. Минимум предметного присутствия -- упомянутая частица «не», с помощью которой устраняется любая другая предметность. Эта же отрицающая единица языка выступает и с положительной стороны, как только подвергнуть ее, в свою очередь, отрицанию: двойное отрицание есть утверждение. Тотальность («сплошность») отрицания оборачивается тотальностью утверждения. Небытие оборачивается бытием как таковым, бытием вообще.