Музыкальных терминов тоже много в стихах: «пиано и форте», «речитатив метели», «медленное скерцо», «моя канцона», «скрипичный ключ», который возникает в полушутливом воспоминании о детстве: «пальто повесил на скрипичный ключ» [11, с. 112].
И именно музыкальные термины выводящих диссонансов нашей жизни, прекрасной, но нас к важнейшей теме стихов Илюшенко. трудной.
Не обозначена на карте нигде как местность бытия, поёт мне терции и кварты простая родина моя [11, с. 109].
Но родина - Россия - может быть разной, как мы это понимаем, зная историю нашей страны. Это и «...Россия, убийца поэтов, /не умеет свободы прощать» [12, с. 203] (о страшной судьбе Мандельштама, любимого поэта Илюшенко). Или «В России жить - так жить с тоской. / Мы родину не выбираем» (о Есенине) [12, с. 201]. И еще: «О родина моя, печаль живая! / Ты родина пророческого сна, / зловещего и вещего, лихого.» [11, с. 54]. И все-таки: «А у меня Россия - прекрасная земля» [11, с. 92], «Она одна меня взрастила / и очи новые дала»... [11, с. 109].
А в стихотворении «В деревне редкий гость» мы видим (именно видим!) картину природы - родную для всех нас [12, с. 65-66]:
И вот передо мною раскинулся простор без края.
Чудный вид!
Зубчатый лес вдали
за быстрою Окою (не стала замерзать
давно она), горит под солнцем тяжкий крест
старинного собора -
заброшен монастырь, в соборе склад, и всё ж река и лес, и крест
в единогласье хора слились издалека для глаз.
Как он хорош, таинственный пейзаж
российского простора!
Во всём привольный лад и прелесть.
Ты идёшь,
а он с тобой идёт
и будто бы ласкает, и мучает тебя тоскливой красотой.
И это тоже Россия.
Иногда музыкальные инструменты становятся частью утопической картины, которая рождается в сознании автора - на фоне острей-
Хочу красоту увидать наяву, погладить по шелковой шёрстке траву в краю зазеркальном, спектральном, астральном, но не перевёрнутом и не печальном.
Там скрипки играют для синих очей, там зыбки качают себя без ночей, и в лёгкой улыбке прошедших веков порхают, как рыбки, охапки стихов [11, с. 88].
И еще: Со скоростью жизни летит моя песня.
Проснусь однажды, а вокруг иной мир - проблески, тени, сверканье огней, синие бабочки на зеленом лугу, поющие цветы с ангельскими ликами, и Кто-то светлый, нестерпимо любимый протягивает мне руку [11, с. 144].
Но звуки жизни рождают и другое - стремление к истине, к Богу.
Образ мира скрыт незримо рядом, в трепетной тиши, и всегда мы ходим мимо, мимо тайны и души.
Нам не хочется нагнуться и позвать любой цветок.
В каждой травке звуки льются, в каждой твари дремлет Бог [11, с. 88].
Так возникает та самая религиозно-философская тема, о которой упоминалось в начале статьи.
В. Илюшенко не случайно назвал свою вторую книгу стихов: «Дорога в небо». Музыка, стихи - это именно дорога в небо.
И на обложке книги - стихотворение - ключ ко многому в его стихах.
Я метафизику открыл, когда в душе уже смеркалось.
Всё дрогнуло, но не распалось, и я услышал шелест крыл.
Иду к себе, себя не зная, спешу на Твой безмолвный зов.
Как сон во сне, припоминаю сияние Твоих основ.
Горит живой небесный свод,
Вселенная трепещет в генах.
Преображенье и полёт во мне пребудут неизменно.
Слова не значат ничего - сквозь них значение мерцает.
Душа сквозь сон припоминает и тождество, и Рождество.
А в этом стихотворении - слияние природы и ее Создателя, высшее единство.
Высокие сосны обстали меня,
Твой дух - в сердцевине текущего дня.
Астильбия тянет соцветья свои в объятья ликующей вечной любви.
Так я устремлён к голубым небесам, так я их вбираю и, став ими сам, могу подарить их любому из вас, душой исполняя безмолвный приказ [11, с. 226].
И еще одно стихотворение о том же:
Во сне хожу, и лишь порою, как вспышка молнии живой, сверкнёт во мне и надо мною невероятный образ Твой.
Тогда хожу ошеломлённый, и времени земного нет, и льётся в душу раскалённый святой неизреченный свет [11, с. 66].
Бог везде - во всех явлениях жизни, в движении души, в поэзии.
Так, о Блоке, в творчестве которого - «светлая муза» и «тёмная муза», Илюшенко пишет:
Но подарил ему райские песни
Тот, Кто прощает, и Тот, Кто царит.
Всё, что сияло, навеки воскреснет.
Всё, что страдало, навеки сгорит [12, с. 200].
И даже когда поэт обращается к философско- религиозной тематике, в его сознании возникает Музыка: Ты музыка моя, а я Твой музыкант.
Учу Твои лады певучие прилежно и, проникая вглубь настойчиво и нежно, дивлюсь Твоей любви сокрытым языкам [12, с. 289].
И очень важную мысль сообщил автору статьи В. Илюшенко (из своих дневниковых записей): «Музыка - голос Духа».
Но для лирического героя поэзии Илюшенко важно всё - и земля, и небо. Он страстно любит жизнь, всё живое - его захлестывает радость бытия, но всё это в итоге ведет к Богу.
Двойного бытия натянутая нить, меж небом и землёю полыханье, кузнечика ночного стрекотанье - как мне тебя, живую, не любить?
Мучителен твой многотрудный путь, блаженно твоей сути постиженье, энергию рождает натяженье.
Преобрази в победу пораженье, чтоб воздуха бессмертного вдохнуть («Жизнь» [11, с. 64]).
И важна уверенность автора в том, что «Солнце Правды Как известно, с точки зрения христианской символики, Солнце Правды - это Христос. ещё озарит наши потёмки, согреет наши сердца» [11, с. 229].
И, наконец, стихотворение - молитва:
Боже, спаси меня и сохрани.
Прежде чем кану в бездонную Лету, дай мне
Твоим переполниться светом.
Боже, спаси меня и сохрани.
Робкую веру мою укрепи.
Мне ли с душой, сотрясаемой током, быть
Твоим праведником и пророком? Робкую веру мою укрепи.
В неразберихе, в житейской ночи путь укажи мне
Твоею десницей, чтобы не сбиться
и не заблудиться в неразберихе, в житейской ночи.
Даруй мне силу прощать и любить в этом пространстве, забрызганном кровью. Ты искупил нас Твоею любовью.
Даруй мне силу прощать и любить.
Боже, спаси меня и сохрани.
Прежде чем кану в бездонную Лету,
дай мне Твоим переполниться светом.
Боже, спаси меня и сохрани» [12, с. 271].
Эту молитву хочется читать вполголоса или тихо напевать про себя. Но это сокровенная нота в душе автора, тайна, которой мы касаться не будем.
Можно также обратить внимание на стройность стихотворения, его напевность: крайние строчки каждой строфы повторяются (возникает обрамление в каждой строфе - чисто музыкальный, но и поэтический(!) приём). Такое повторение, кстати говоря, естественно для молитвы.
Таким образом, переходим ко второй части статьи, посвященной музыкальности слова В. Илюшенко - звучанию, строению его стихов.
Как известно, поэзия - это особый род искусства словесности. Независимо от того, произносятся стихи или читаются про себя, первое, на что мы невольно обращаем внимание (или чувствуем), - это особенности их звучания, звуковой строй. И в этом - еще одно и, может быть, главное ее сходство с музыкой.
Прежде всего, это проявляется на уровне фоники. Как известно, это аллитерация (повторение согласных), ассонанс (повторение гласных), анафора («единоначатие»).
Все это есть в стихах Илюшенко. Приведем некоторые примеры.
Чужую жизнь живем, чужие слова зачем-то произносим и, как одры и пристяжные, мы хомуты на шеях носим [11, с. 77].
Или: Слова старинного закала - булат, оправленный в жемчуг, - пришли и правильным овалом расположилися вокруг.
Окрест меня окрепла зона из заповедной тишины, озона, медленного звона и безначальной вышины [11, с. 79].
В обоих случаях это аллитерация звонких согласных: ж, з, частично д.
Например, в первой строке первой строфы ж повторяется четыре раза. И в этом ощущаются гнев и горечь, протест против «чужой жизни».
В другом стихотворении, наоборот, - сияние жемчуга, блеск булата - защита от наступающей «чужой жизни» и в результате заповедная тишина, звон - и безначальная вышина (любимый образ Илюшенко - «дорога в небо»!).
Но в этом втором примере мы отметили и созвучия других согласных, группирующихся около р. Не беремся расшифровывать смысл этого явления - да это и невозможно, и не нужно. Но можем отметить, что для стихов Илюшенко характерна подобная вариантность, что, как нам кажется, еще усиливает музыкальность звучания. А теперь другой пример.
Из света звёзд, из глубины морей, восстал цветок, всех краше и милей.
Его глава венцом озарена, а сердцевина радостью полна.
Но слепота, как бездна глубока: не видит мир восставшего цветка.
Для грешных глаз на свете чуда нет.
И лишь дитя следит его расцвет [11, с. 78].
Здесь аллитерация глухих согласных. И хотя присутствуют и звонкие (звёзд, озарена, бездна), но не они создают звуковую и смысловую картину: свет, восстал, расцвет - в этом смысл - красота чуда природы.
И еще пример на аллитерацию глухих согласных.
Suddenly
Внезапно
открылись небеса и хлынул свет.
Он затопил всё сущее, предметы растаяли. Осталось лишь сиянье, свечение, пульсация, экстаз огней и музыка светил.
Внезапно
Он отворил невидимую дверцу во мне, и я поплыл.
Нет, полетел!
Свирель запела или свиристель -
не знаю, не ведаю.
Сирень заполыхала -
не блёкло, не тускло,
а как живой костёр... [11, с. 140].
Здесь так же, как в предыдущем стихотворении, с, л, ассоциирующиеся со светом и полетом, говорят сами за себя - счастье слияния с небом - с Небесным.
Интересно, что подобные явления - не открытие поэзии Нового времени. Г. Чистяков Чистяков Георгий Петрович (1953-2007) - священник, богослов, историк, филолог, общественный деятель. в своих «Беседах о литературе» находит это уже у Вергилия (I век до новой эры). «Вся “Энеида” построена на тысячах и тысячах звуковых повторов», - пишет он и приводит примеры как на латыни, так и в русском переводе С. Ошерова. Вот два из них: «Infandum, regina, jubes renovare dolorem»; «.Ураганом ревущая буря яростно рвет паруса» [19, с. 216]. Учитывая, что в античной поэзии не было рифмы (она появилась только в XII веке), такие звуковые повторы были тем более важны.
Ассонансы - созвучия гласных, - может быть, ещё ближе к музыке - тянущиеся, почти поющие о, а.
Вот последние строки стихотворения «Венеция»:
Беспощадная правда обманет.
Несказанная сказка права [11, с. 166].
В первой строке а повторяется 5 раз, во второй - 7! При этом три раза - это ударные гласные. Действительно, эти стихи поются!
Однако и здесь поэт не идет по пути акцентирования какой-нибудь одной гласной.
Вот пример «поющейся музыкальности» - стихотворение, в котором есть всё - и аллитерации, и ассонансы, но они настолько разнообразны, настолько равномерно растворены в стихотворной ткани, что кажется, звуки невесомы, плывут в каком-то разреженном - воздушном пространстве.
Падает нежно на сердце седая печаль.
Вот и ещё один год отлетел в бесконечность. Стоит ли вглядываться в непостижную даль, если так близко к виску простирается вечность?
Ангел дорогу покажет, и я полечу в звёздную бездну стрелой оперённой, но прежде лепту печали земной уплачу палачу перед отбытьем в жилище последней надежды.
Ангел мой, ангел, храни меня от суеты, дай удержаться на грани добра сиротливой, запечатлей на челе сокровенного духа черты и заступись за меня, покрывая грехи мои веткой оливы [11, с. 220-221].
На музыкальность здесь влияет и поэтический размер: это пятистопный дактиль, причем почти полностью полноударный (в каждой строфе только один стих имеет пиррихий, что еще больше облегчает этот «тянущийся звук»). Особый ритм этого стихотворения действует буквально завораживающе (действительно, медленная музыка!)
Теперь об анафорах. Их немало - это повтор-усиление, направленный на наибольшую концентрацию смысла.
Анафора - единоначатие - может возникать на разных уровнях: ведь возможно одинаковое начало стиха, строфы и даже полустиха. Эффект в данном случае примерно одинаковый, но значение, смысл различны.
Вот примеры:
Я небо мертвое живым назвать хочу,
Я не могу, чтобы грудная нота
Была не отзвуком, не откликом Кого-то,
Кто к нам течет любовью по лучу.
Я сам одушевляю небеса. [11, с. 81].
Здесь анафора - первое слово, местоимение, которое усиливает личное ощущение лирического героя.
Или:
Там, где от страха мерцает фонарь.
Там, где, как мертвый, застыл календарь.
Это начало с различными продолжениями повторяется девять раз, и вот ответ:
Там я живу от себя вдалеке
В смертной тоске, в смертной тоске...
[12, с. 9].
Здесь анафора в начале каждой строки. А повтор ключевой фразы в последней строке еще больше заостряет, усиливает конечный смысл этого печального перечня.