Материал: Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей

Тексты норшпо 105

текстов. Логично предположить, что внутри этой музыкальной системы некогда тоже существовали различия, связанные, быть может, с многообразием обрядовых функций текстов и с принадлежностью исполнителей к разным родам, следовательно, поразному могли исполняться тексты благопожеланий-восхвале- ний, тексты экзорцизмов и норито как таковые, то есть изречения воли богов, а также ритуалы Накатоми и Имибэ.

Что же касается стихового ритма норито, то он, не всегда совпадая с группами по 5—7 слогов, тем не менее явственно слышится во многих частях текста, например:

Характерной чертой стиля норито являются повторяющиеся клише, в которых наблюдается и нечто вроде внутренней рифмы, в литературной танка обычно запретной. Перечисление предметов обычно свойственно мифологическому миру как совокупности отдельных поименованных объектов. В вышеприведенном примере мы видим рифмующиеся морфологические подобия как вариант ономатопоэтической организации текста, но стремящихся не к магической глоссолалии, как хаясикотоба в народных обрядовых текстах, а к сакральному называнию явлений, с целью активизировать их чудесную силу. Разновидностью такой, если можно так выразиться, ономатопоэтической номинации можно считать и списки теонимов: Камимусуби, Такамимусуби, Икумусуби, Тарумусуби, Тамацумамусуби или Икуи, Сакуи, Цунагаи. Нередко по этому же типу организуются и списки жертвенных предметов, например: «из того, что в горах живет с мягкой шерстью, с грубой шестью», или разновидности тканей — «светлые ткани, блестящие ткани, мягкие ткани, грубые ткани».

В этой же категории тропов помимо ряда мифологических синонимов участвуют и антонимические пары: такаяма-но суэ хикияма-но суэ, «гребень высокой горы, гребень низкой горы» и др. В формулах подобного рода возможно, по-видимому, усмотреть следы древней заклинательной практики, основанной на архаическом отождествлении понятий слова и деяния.

106 Глава вторая*

Этот специфический для норито лексический способ организации звуковых повторов как вида заклинательной магии составляет отличительную его особенность. Сюда же можно отнести и такую разновидность эвфонической организации текста, характерной для заговоров других народов, как figura etimologica: «народ Поднебесной возделывая возделывает» (цукури цукуру), «восьмислойные облака тысячью разделов тысячекратно разделил» (тиваки ни тивакитэ) и т.д.

Помимо морфологических параллелизмов в норито часты и синтаксически подобные отрезки текста, также образующие специфический тяжеловесный ритм соотносимых глагольных конструкций: Такамагахарани гпиги шакасиритэ, ситацу иванэни мияхасира футосиритатэ — «коньки крыш в Равнину Высокого Неба высоко вознеся, опоры храма в корни скал подземные крепко укрепя». Синтаксически параллелирующие глагольные конструкции также могут образовываться по принципу и сходства и противопоставления, чему немало подтверждений почти в любом тексте норито, — разного рода синонимические и антонимические удвоения.

Одним из важнейших механизмов, формирующих композицию отдельных блоков текста и отражающих тип восприятия мира и способ воздействия на него, является уподобление. В мифологическом мире уподобление предметов или явлений предстает не как литературная метафора, а как средство магического отождествления. Наиболее употребительно это уподобление не в словах божества, выражающих повеление или дающих советы, а в текстах типа ёгото, содержащих магическое благопожелание.

В норито «Энгисики» таковыми могут считаться прежде всего благопожелания Накатоми или передаваемые через наместника Идзумо слова богов этой части страны. В «Нихонсёки» же содержится весьма древний вариант благопожелания, так называемого ниимурохоки, «восхваление нового дома». Исполняемый при этом текст, видимо, должен был сопровождать обряд освящения постройки во время затеянного по этому случаю ритуального пира. Начало текста таково: «Вервии молодого дома, что построен, столбы, что построены, — успокоение сердца хозяина этого дома. Балки на крыше, что уложены, — роща (т.е. храм. — Л.Е.) сердца господина этого дома. Стропила, что положены, — спокойствие сердца господина этого дома. Вервии, что увязаны, — крепость жизни господина этого дома. Тростник, что настлан, — прибыток богатств господина этого дома...» [Синтэн, 1936, с.487]. Предполагается, что исполнявший этот текст принц одновременно совершал ритуальные телодвижения, указывая на крышу, прикасаясь к столбам,

Тексты норшпо 107

т.е. совершал определенный танец. При этом благопожелание исходило не от его исполнителя, а от икидама, «живого духа» земли, на которой было возведено жилище. От этого обряда идут и сохранившиеся до нынешних дней благопожелательные формулы: «цветения желаю всем в этом доме», «пусть ваш достаток цветет и разрастается (подобно растению)» [Нихон бунгакуси, 1, с.236].

Внорито «Энгисики» благопожелание новому дворцу исходит от жреца Имибэ. Это норито, уже цитированное ранее, вначале излагает миф о передаче престола императору, затем переходит к истории постройки дворца с описанием трудового процесса. Потом жрец перечисляет просьбы к богам — «пусть меж опорами и балками, стропилами, дверьми, окнами стыки не движутся, не гудят, пусть узлы завязанные не слабнут, тростник, на крышу настланный, не лохматится...» Кроме того, испрашивается долголетие и благоденствие императору и безупречное исполнение обязанностей его подданными, за что богам приносятся дары.

Внорито называются примерно те же элементы постройки, что и в мурохоки из мифологического свода. Однако здесь перечень гораздо длиннее, вообще все это молитвословие по сравнению с приведенным фрагментом «Нихонсёки» предстает как явление развитой словесности со сложной продуманной композицией, сообразующимися между собой синтаксическими конструкциями, и вписывается не только в мифологический контекст эпохи, но и в сферу становящегося литературного сознания.

Разновидности норито и их назначение можно сопоставить с разными кругами архаических песен «Манъёсю»: в первую очередь с теми, которые также могут быть соотнесены со сферой имперских ритуалов. Прежде всего это песни Какиномото-но Хитомаро, занимавшего скромную должность при дворе (сначала у принца Хинамиси, потом Такэти), умершего в самом начале VIII в.

Рассмотрим цикл его песен, сложенных во время пребывания императрицы Дзито (правила с 687 по 696 г.) во дворце Ёсину. Цикл состоит из двух пар песен, в каждой паре одна нагаута и одна танка, называемая каэсиута; каэси, по-видимому, означает не «ответ», а «повтор» — переключение с одного музыкального лада на другой, т.е. это песня с иной ритуальной функцией, чем нагаута, и, таким образом, нагаута и танка, сложенные одним и тем же Хитомаро, не просто относятся к разным стилям, а, как автор постарается показать дальше, различаются адресантами песен.

108 Глава вторая

Возьмем вторую пару нагаута—танка, как наиболее красноречивую. В нагаута Хитомаро задает привычный для благопожеланий императору лексический набор, титулующий правителя: вага оокими («великая государыня»), камунагара («обладающая божественной сущностью») и т.п. Далее идет описание ритуального действия Дзито, легко интерпретируемого в духе мифологемы куними («смотрения страны» с целью магического воздействия взглядом): «высокий дворец высоко подняв, если поднимешься ты и совершишь куними, то на зеленых оградах гор горные боги весной принесут тебе дар цветами, осенью — алой листвой клена, ... боги рек поднесут трапезы, ... и горы, и реки станут служить, как в век богов» (№ 38).

Этот верноподданнический гимн полностью соответствует заданным в норито мифологическим координатам. Императрица Дзито, «наделенная божественной сущностью», силой песни, а также по законам ритуального времени, оказывается помещенной в век богов. В качестве небесного бога она осматривает землю и тем добивается подчинения себе земных богов, духов гор и рек, выражающих свою покорность принесением даров.

Следующая за этим каэсиута подтверждает эту покорность: «Тебе, с твоей божественной сущностью, служат горы и реки, и вот, на середину реки ладьи выходят...» (№ 39).

По ритуальному значению нагаута Хитомаро напоминает норито испрашивания благ у божества, а каэсиута выступает как ответное норито, передающее согласие божеств земли на повиновение потомкам небесных богов, т.е. по функции сходно с благопожеланиями богов Идзумо и подчиняется общей схеме — выражение покорности икидама («живой души») — коми (небесному богу). И в норито мы чаще встречаем случаи, когда слова самих небесных богов опускаются, придворная же поэзия, будучи по сакральной значимости, вероятно, ниже, чем тексты, читаемые жрецами на священных церемониях, еще менее была правомочна включать непосредственные нори, «слова богов».

Песни Хитомаро, несмотря на значительное лексическое сходство с норито, имеют и серьезные отличия, и не только в организации по 5—7 слогов (кстати говоря, не всюду выдержанной, встречаются и 4, и 6). В его нагаута годовому циклу, описанному по двум наиболее важным сельскохозяйственным сезонам, весне и осени, соответствуют два вида приношений от богов гор — весеннее цветенье деревьев и осенние листья клена. Эти два явления становятся в поэзии Хэйан чуть ли не самыми распространенными символами весеннего и осеннего времени года и центральными понятиями, которые надстраивают над собой многие приемы и тропы, характерные для классической

Тексты норито 109

танка. Тем не менее применительно к эпохе Хитомаро цветы (вероятно, сливы) и листья клена еще не предмет любования. Возможно, они служат вехами, с которыми связывались сроки проведения полевых работ или иных видов деятельности, связанной с добыванием еды. Пара цветы и алые листья клена в «Манъёсю» — весьма частое явление именно как средство времяисчисления. Например, в песне № 1053: «восемь тысяч лет правь Поднебесной, когда расцветают цветы... когда падают листья клена...» Трудно представить себе также, чтобы в кон- кретно-предметном архаическом мире, ориентированном на сакральную целесообразность, покорившиеся боги поставляли бы императрице в качестве дани объект чисто эстетического созерцания. В лексике Хитомаро, конкретной почти до деловитости, и нет места эпитетам вроде «прелестный», «красивый» и т.п. Эпитеты «Манъёсю» чаще всего вещественны и материальны — «крепкий», «длинный», «чистый» (с сакральным признаком). В мире архаической поэзии ничем не любуются, а просто смотрят.

Однако в норито мы не находим упоминания о цветущих деревьях или опавших кленовых листьях как о даянии богов. Возможно, с одной стороны, что такие фрагменты почему-либо не сохранились. Но, может быть, в имперском ритуале, совершаемом элитой, уже усвоившей в полной мере китайский календарь с его точным и дробным делением времени на равновеликие отрезки, и не было места архаической японской разметке времени по важнейшим природным явлениям, связанным с повседневными надобностями. Обозначение пространства и времени по растениям, таким образом, остается в песенной поэзии как след далекой архаики, заставляющий, однако, подозревать, что в прототекстах норито в качестве временных вех назывались такие же природные явления и объекты или подобные им.

Насколько можно судить, ряд жертвоприношений был общим для имперского ритуала и народных обрядов. Так, в «Манъёсю» говорится о прошедших очищение сосудах с вином (иваибэ), покрытых свешивающейся с них бумазеей. Жертвоприношение производилось матерью человека, в составе посольства в 733 г. отправившегося в Китай. Ранее уже говорилось о том, что в «Энгисики» отсутствуют тексты ритуалов, связанных с отправкой послов, есть только норито освящения новой гавани. Однако эти тексты, вероятно, существовали, и о них можно судить по нагаута «Манъёсю».

Так, в песне № 894 содержится явное заклинание: «Получив повеление великое, ты отправился к далеким пределам Морокоси, и все боги великие, что пребывают божественно и владеют Равниной моря и у берегов и вдалеке, путь указуют с носа ко-