Материал: Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей

100 Глава вторая

ния, они, помимо прочего, назначают ему и такое послушание: «исполнить крепкие слова норито изгнания (скверны)» — хараэно футонорито-во цукасадоритэнорасиму («Нихонсёки»).

Из этих фрагментов возможно предположить наличие по крайней мере двух функционально различающихся стилей — благопожеланий, вероятно, в стиле ёгото и экзорцизмов, видимо однотипных с норито в ритуале изгнания скверны, а может быть, и иных. В этих сюжетах сами норито не приводятся.

В других же эпизодах мифологических сводов мы находим отрывки заклинательных текстов, видимо подпадающих под категорию норито.

Например, рассмотрим такой сюжет из «Кодзики»: Оокунинуси строит небесную обитель на побережье Тагиси в стране Идзумо. Божество Кусиятама-но ками («Бог восьми чудесных жемчужин») устраивает ему пир: превратившись в баклана, он ныряет на дно моря, приносит в клюве глину и делает из нее восемьдесят небесных сосудов, затем из одних водорослей делает «ступку добывания огня» (хикириусу), а из других — «пестик добывания огня» (хикиригинэ) и, высекая огонь, говорит (ряд слов этого небольшого текста не этимологизируются однозначно, и в нашем приблизительном переводе мы сочетаем разные трактовки): «Огонь, который я добываю, пусть горит, пока пепел с [солнцем] освещенного нового жилища (или гнезда — нихису) предка божественного Камимусуби в Высокого Неба Равнине не повиснет на восемь локтей, а под землей — пока корни скал подземные, сгорев, не отвердеют. Рыбаки, что ловят [рыбу], расстелив веревку, в тысячу мер веревку, судака с пастью огромной, хвостом и плавниками, с шумом подтянут и поднимут, и я подам небесную трапезу рыбную на расщепленном бамбуке, [от тяжести] гнущемуся» [Кодзики, 1970, с.125].

Этот текст единодушно признается исследователями самым старым из дошедших до нас норито.

В нем нет равномерной ритмической организации, отсутствует синтаксический параллелизм, во всяком случае, он не так явственно выражен, как в норито «Энгисики». От последних этот текст отличается повышенной эвфонической нагруженностью. Здесь встречаются ономатопоэтические жесты вроде савасава (изображение шума подтягиваемой рыбы), тововотовово (звук от гнущегося бамбука), имитация ономатопоэтики происходит и в других частях заклинания — нихису-но сусу-но, «пепел с нового гнезда».

Использование ономатопоэтических слов вообще характерно для японских заклинательных и ритуальных текстов. В «Кодзики» приводится заклинание мыши, которая спасла Оокунинуси, застигнутого на равнине огнем, насланным Сусаноо, сказав:

«пусть внутри будет просторно (хорахора), а вне — узко (субусубу)». В ритуальных песнях кагура насчитывается более двадцати различных хаясикотоба (звуковые жесты вроде ситодо, оситодо, сайсиная, райсиная и т.д.). Они либо десемантизировались со временем, либо никогда не имели смысла — если предполагать заимствования из лексики чужого по языку племени.

В норшпо «Энгисики» такой слой лексики практически отсутствует. И, надо сказать, в единственном случае напускания порчи в «Кодзики» (текст тогой) ономатопоэтики тоже нет: «как эти бамбуковые листья хиреют, как эти бамбуковые листья жухнут — захирей и пожухни. Как эта соль плывет и сохнет — плыви и сохни. Как этот камень тонет — утони и ляг!» (Кодзики, 1970, с.261). А тогой — тоже своего рода норито, только относящееся к сфере злокозненной магии, устраненной из императорского ритуала и собрания стихов «Манъёсю».

Однако если из норито Кусиятама-но ками исключить все нихису-но сусу и савасава, то структура текста скажется весьма сходной с норито, записанными в «Энгисики». Добываемый огонь должен гореть в тех же преувеличенных масштабах, в каких описывается дворец или храм; согласно норито — от подземных корней до Равнины Неба, и это преувеличение тоже характеризуется столь частой в норито магической восьмеркой. Трудовой процесс по добыванию рыбы описывается с изображением трудностей; подобно этому в норито испрашивания урожая — «и с локтей пеной вода льется, и спереди к ляжкам грязь прилипает». Как гипербола предстает и описание подносимого результата — бамбук гнется от тяжести рыбы, подносимой богу; во многих норито дары накладываются подобно широкой горе и т.д. Кстати говоря, довольно близкое подобие норито испрашивания урожая можно видеть в песнях посева проса, записанных на островах Мияко, о чем писал некогда Невский. Общая схема этих песен начинается, как и норито испрашивания урожая, с объявления о начале посева. Потом следует обет богам — если просо или рис уродятся подобно нанизанной яшме, то часть урожая будет отдана императору, остальное будет поставлено стенками (ср. в норито — «широкой горой»), из остатков будет изготовлено вино.

Вот, например, «песня великого урожая»:

«1. Ныне сеемое просо-то, В луне десятой сеемый рис-то, Да уродится жито!

2.Раз уродится с зерна «судама», Раз будет с зерна бусинок... (рефрен)

102Глава вторая

3.Цареву подать столчем, сдадим.

Государеву подать смелем, сдадим... (рефрен)

4.А избытки от столченио-сданного,

Аостатки от смолото-сданного...

5.Кули-то с просом поставим стенками, Кули-то с рисом положим за спину...

6.А излишек от деланья стенок

Аостаток от деланья спинок...

7.Из проса-то горилки нагоним, Из рису-то вина наварим...

10.Господина старшину пригласим, За отцом-смотрителем пошлем...

12.Хоть пей, не уменьшится, Хоть и черпай, не убавится...

13.Будем праздновать год благоденствия, Будем чествовать год урожая!

Да уродится жито!»

[Невский, 1978, с.62—63].

Поскольку в фольклорном круге песен Мияко, записанных в новое время, уже произошла заметная бытовизация текстов, жертвоприношения вином переносятся с богов на местных чиновников и старших родственников, по-видимому выступающих в роли родовых божеств. При этом вино сохраняет священный характер жертвоприношения: «хоть пей, не уменьшится, хоть и черпай, не убавится».

Несомненна общность композиции, например народной песни Мияко и норито испрашивания урожая, и эта общность, надо думать, восходит к некоему обрядовому стереотипу. В норито, в частности, говорится:

... С месяца кисараги года нынешнего приступая сажать рис священный...

Этот рис священный, что даруют боги царственные, этот рис священный, что собирают, —

ис локтей пеной вода льется,

испереди к ляжкам грязь прилипает...

коль будет дарован в восемь связок колосьев,

пышных колосьев, то богам царственным — первые колосья.

Жидкое — верхушки бутылей высоко воздымая, Утробы бутылей наполнив, рядком поставлю, хвалы вознесу, а что останется — божественный внук

как утреннюю трапезу, как вечернюю трапезу божественно вкушать станет, как долгую трапезу, как многую трапезу вкушать станет,

и зарумянится, как глина красная.

Посему драгоценные дары божественного внука подношу, и пусть хвалы вознесутся — так возглашаю.

Текстынорито 103

Итак, архаическое заклинание, сохранившееся в «Кодзики», обнаруживает структурное родство и с норито, и с другими подобными текстами; как писал Н.А.Невский, «примером песен с теми же приемами, тем же последовательным развитием содержания и теми же заклинательными целями могут в настоящее время служить некоторые ритуальные песни японских шаманокзнахарок в северо-восточных провинциях главного острова, моления рюктоских жриц и, наконец, многие народные песни мелких островов Рюкюского архипелага [Невский, 1935, с.18].

Какова же специфика поэтики и стиля норито «Энгисики» и каково их место и роль в истории японской словесности?

Приведем еще одну цитату из Н.А.Невского: «по своему языку и стилю норито занимают среднее место между поэзией и прозой и, скорее, должны быть отнесены к первой, чем ко второй. Здесь мы видим массу риторических украшений, метафор, параллелизмов, повторов и других приемов, рассчитанных на то, чтобы усилить впечатление и придать молитвословиям возвышенный характер» [Невский, 1935, с.18].

Сходную, хотя несколько ироническую характеристику норито дает Д.Филиппи: «Ритуалы выдержаны в стиле древнего языка самого цветистого толка. Фразы длинны и слабо связаны между собой; грамматические отношения частей трудноопределимы; значения многих слов не ясны, и всюду ясность смысла приносится в жертву благозвучию» [Philippi, 1959, с.1].

К.Флоренцу тексты норито напоминают католические проповеди, Ф.Г.Бок кажутся похожими на псалмы, японские же филологи находят в них родство с разными стилями японской поэзии древности и нередко противоречат друг другу. Наиболее скептический взгляд на предмет выражен Кониси, считающим, что, за исключением отдельных формул, эти тексты были сознательно стилизованы под язык седьмого века: «норито — явственная разновидность стихопрозы» [Konishi, 1984, с.301].

В норито действительно наличествуют и проза, и ритмизованная проза, и поэзия, если вслед за Кониси Дзиньити считать поэзией только отрезки текста силлабических групп — в 5—7 слогов. Подсчитывая соотношения прозы и такой поэзии в норито благопожелания дворцу, Кониси утверждает, что поэзия и проза здесь находятся в пропорции 10:14.

Однако песни богов и легендарных императоров в мифологических сводах, при несомненной их включенности в ритуальную или фольклорную поэтическую стихию, еще не следовали строгой силлабической равномерности даже в пятистишиях, например, согласно «Кодзики», во время обмена песнями Оокумэ-но микото сложил:

По-видимому, на определенном этапе долитературного развития словесности песня считалась песней не ввиду ее строгой организации по числу слогов, а по принципу смысловой направленности, по ритуальному назначению, по используемой лексике и, не в последнюю очередь, по типу музыкального исполнения.

Если говорить о поэтологическом аспекте норито, то эти тексты, как и ута (песня), берут истоки в обрядовых музыкально-пластических действах.

Ритмико-мелодический тип исполнения песни, независимо от ее силлабической организации в период архаики, видимо, связывался с ее функцией или с определенным родом, местностью. Об этом мы подробно будем говорить в третьей главе работы, сейчас же укажем, что, как явствует из мифов «Кодзики» и «Нихонсёки», песни складывались в ритуально обусловленные моменты и в магических целях. Ситуации при этом могут быть следующими: разведение огня и приготовление жертвенной пищи, при поднесении чаши с вином, перед путешествием, перед смертью, перед входом в жилище, перед грядущей опасностью, во время похоронного обряда, для опознания человека и его имени, для насылания порчи и т.д. Большая часть этих ситуаций, с одной стороны, совпадает с описанием мифологических истоков обрядов, сопровождаемых чтением норито — выяснение имени божества (праздник богов ветра), вход в новый храм или дворец (благопожелание дворцу, норито в храме Касуга), вкушение еды и питья (праздник вкушения первого урожая), благопожелания путешественнику (при отправлении посла). С другой стороны, эти же ситуации затем с соответствующими изменениями переходят в литературу: в «Манъёсю» многие из них переносятся без изменений, в классической хэйанской прозе жанра моногатари ряд эпизодов воспроизводят ситуации порождения пятистишия, сходные с уже названными, — пир, опознание имени, рубеж жизни и смерти и др. (см. третий раздел работы).

Помимо тематических вариаций и стилистических отличий все эти виды как чисто ритуальных текстов, так и литературных танка со следами архаической ритуальности различались, по-ви- димому, и типом музыкально-хореографического исполнения.

Известно, что норито и сэммё исполнялись на некий музыкальный лад, сохранились даже своеобразные партитуры этих