Первая фраза продолжает уже отмеченную «переписку с классикой» - имеется в виду сократовская формула «ищу человека». В тексте включается философский код: вопрос «Зачем человек явился?» относится к экзистенциальным; следующее предложение фиксирует рефлексию авторского сознания, эксплицированную в речи повествователя - «Зачем как судьбу толкает два колеса». Отсутствие вопросительного знака в конце этого сложного предложения переводит вопрос в риторический, а рассуждения повествователя и рассказчика приобретают форму медитации. Примечательно, что герой, ранее уже получивший имя, здесь презентован универсалией «человек», покрывающей его амбивалентную и оксюморону природу: «и в праздники плачет, и лихо с улыбкой терпит, / и радуется не к месту». Первые две характеристики актуализируют гражданскую позицию современного автору социума, последняя относится уже к конкретному «человеку» - герою текста художественного, поддерживая его гротескную природу: «Он с оркестром рядом шёл похоронным / и, обнажая дёсны, беззубым ртом / весь ликовал, смеялся беззвучным смехом». Отметим «беззвучность» героя (в корреляции с сакральностью слова) и отсутствие «зубов» - это и признак физического нездоровья, истощения (цинга - распространенное заболевание в обществе с низким уровнем жизни), а на символическом уровне - неспособность справиться с жизненной проблемой. Раскрывается и смысл «тачки-тележки», неизменного до сих пор атрибута героя, когда появляется метонимический образ «два колеса», что подтверждает продуктивность пушкинской аллюзии. Потому и не выпускает он из рук «тачку», что это его собственная жизнь-«судьба».
В речи рассказчика появляется несобственнопрямая речь, которая сближает различные субъектные формы - «вот, мол, кыё, смотрите, кыё- кыё», герой обретает голос в чужих устах. В то же время рассказчик дистанцируется от него - «что с него взять!», что выделено графически (тире) и пунктуационно (восклицательный знак). Таким образом, позиция рассказчика выводит героя за пределы собственного мира, что находит продолжение в финальной фразе, принадлежащей скорее ему же, а не повествователю, поскольку отличается разговорной стилистикой: «Пришёл незнамо откуда, / и неизвестно, где сгинет». Но в то же время созвучна позиции повествователя из предыдущего фрагмента: герой пришел из «пустоты» и «исчезает». И если точка зрения повествователя эксплицировала отчужденность героя, то рассказчика - его отверженность. Можно было бы и здесь говорить о пограничной природе героя, не вписывающегося в нормированный мир, но проблема состоит в том, что повествователь ранее в этом фрагменте давал характеристику не только герою текста, а человеку вообще. Следовательно, мир отмежевывается от человека вне норм, не замечая утраты этого качества в самом себе.
Обратим внимание на специфический хронотоп данного фрагмента. Ни конкретное место, ни конкретное время здесь не указаны. Герой включен в похоронную процессию, что позволяет говорить о хронотопе экзистенциальном: смерть как завершение жизненного пути. Но это хронотоп человека универсального, для самого же героя неопределенность происхождения и будущего снимает понятие границ в привычных человеческих представлениях.
Таким образом, субъектный уровень фрагмента свидетельствует об актуализации сферы изображающего, сближая изображенный мир с авторским планом, чему способствует и ведение философского кода. Эпические отношения постепенно ослабевают, открывают возможность иным способам завершения эстетического события. На геройном уровне также наблюдается сокращение дистанции с авторским планом.
Шестой фрагмент:
- Не отдавай,
не отдавай меня в Андреево, - говорила мать моя перед смертью, а у самой были такие глаза... -
представлен прямой речью персонажа - «матери», - впервые появляющемся в тексте стихотворения, а вот субъектная принадлежность второй части высказывания нуждается в прояснении. Принадлежит она перволичному субъекту. Такая форма присуща в эпике рассказчику. В предыдущем фрагменте рассказчик уже появлялся, между ним и повествователем обнаружена стилистическая разность. В данном фрагменте стилистика речи субъекта высказывания ничем не выделена, соположна речи повествователя. Кроме того, второй раз в тексте стихотворения появляется топоним «Андреево», географическая реалия биографии автора. О. Чухонцев действительно потерял мать, и введение в поэтический тест образа «матери» в сочетании с местом, где находится психиатрическая больница, - не может быть лишь поэтическим приемом. Более того, глубина сострадания к самому близкому человеку не дает возможности даже подобрать слова для описания ее состояния: «а у самой были такие глаза...». Здесь можно говорить либо об автобиографизме в эпическом повествовании, либо об актуализации лирического начала, лирической исповедальности.
Данный фрагмент коррелирует с предыдущим на хронотопном уровне, реализованном через мотив смерти. Но если в первом фрагменте это экзистенциальный хронотоп, то здесь имеется указание на конкретное место, психбольницу, где жизненный путь человека может закончиться, притом в самых нечеловеческих формах. Кроме того, в первом смерть дана с точки зрения героя, во втором - рассказчика, близкого изображающему субъекту. И они кардинально противоположны: герой «весь ликовал, смеялся беззвучным смехом», а для рассказчика - это трагедия, которую он не в состоянии вербализовать.
Таким образом, данный фрагмент существенно меняет авторскую стратегию завершения эстетического события, в эпический мир настойчиво проникают лирические отношения.
Седьмой фрагмент:
Недавно случаем я проезжал это место. Одноэтажный дом старой постройки, без царя перестроенный, в поле на выселках, можно сказать, барак, но с мезонином, и на крыльце сидели люди, все в чём-то сером, стайка людей, не говоря меж собой, нахохлясь как птицы, выбившиеся из сил, упав с облаков на полевое судёнышко... но не это странным мне показалось, не дом - приют и не его обитатели, а то, что сам я, кажется, был там, знаю его изнутри до половиц, до чёрных латунных ручек, вскриков и запахов хлорки, урины и сквозняков, гуляющих коридором, хлопающих дверьми: -- Проходи, проходи... - разделен синтаксически на два предложения, где второе - сложносочиненное с противительной связью, осложненное прямой речью. Подобна модель уже использована автором в предыдущих фрагментах. Первая фраза принадлежит перволичному субъекту, выполняющему функцию повествователя, эта же форма функционирует до конца фрагмента. Кроме этого, в тексте появляются персонажи - «люди» и неопределенный носитель речи, эксплицированный репликой «Проходи, проходи...».
Хронотопный уровень дифференцирован: пространственные координаты в фокусе видения рассказчика-повествователя - «это место», «дом- приют», а для «людей»-«птиц» - «полевое суденышко», на которое они «упали с облаков». Временные маркеры представлены грамматическим временем рассказчика, ретроспективно описывающим одновременно событие и переживание его, актуализируя эпические и лирические способы его изображения. В мире «людей» временные характеристики отсутствуют, в том месте, где они находятся, время исчезает.
Отсутствие номинации описываемого «места» связывает данный фрагмент с предыдущим, становится развернутой рефлексией рассказчика, описывающего факт внетекстового события из реальной биографии поэта, в то же время, внедряя в текст лирические отношения. Психиатрическая больница в Андреево открыта в 1957 году в помещении бывшей мануфактуры Давыдовых. Описание «дома-приюта» соответствует его реальному виду: «Одноэтажный дом / старой постройки, без царя перестроенный, / в поле на выселках, можно сказать, барак, / но с мезонином». Но в художественном мире все эти детали получают расширенные смыслы, актуализируя, в первую очередь, гротескный план изображения. Но не только его.
Способ авторского построения тропов задействует практически все возможности художественного языка: и эмблему, и символ, и аллегорию, и гротеск. Сравнение «дома-приюта», расположенного в «поле на выселках», с «полевым суденышком» включает авангардистский код искусства - «корабль истории», фольклорный - «на крыльце сидели»; а сравнение людей с птицами: «стайка людей, / не говоря меж собой, нахохлясь как птицы, / выбившиеся из сил, упав с облаков / на полевое судёнышко...» продолжает «переписку с классикой», травестируя символистский код («Альбатрос» Ш. Бодлера) в постсимволистском искусстве, а также актуализируя библейский код. Обратим внимание на «небесную» природу «людей»-«птиц», «упавших» с «облаков», к чему мы еще вернемся.
Примечательна для текста фрагмента деталь внешнего вида «людей» - «все в чём-то сером», коррелирующая с деталью портрета «Кыё-Кыё» - «он возникает в серой казённой шапке», и позволяющая установить, откуда «он возникает» и куда «исчезает». И если для повествователя это место было еще неизвестным, абстрактной «пустотой», то рассказчик указывает его точные координаты, поскольку переживает его не как уже свершившееся событие внешнего мира, а как собственный личный опыт. И связан он с самым близким человеком - «матерью», что не оговаривается, но лишь констатируется. Отношение рассказчика к герою в предыдущем фрагменте мы обозначили как интенцию отвержения - «что с него взять! Пришёл незнамо откуда, / и неизвестно, где сгинет». Смерть героя здесь не воспринимается как личная трагедия, а вот когда речь идет о «матери», то смерть приобретает иные коннотации, а «дом- приют» и его «обитатели» уже не выглядят «странными».
Взгляд рассказчика на больницу «изнутри» с точки зрения «кажимости», натуралистическая описательность деталей через восприятие всеми органами чувств: «до половиц, до чёрных латунных ручек, / вскриков и запахов хлорки, урины и / сквозняков, гуляющих коридором, / хлопающих дверьми» - художественный прием остранения, позволяющий личный опыт трансформировать в художественный мир. Фраза, неизвестно кем произнесенная, но услышанная рассказчиком и воспринятая, как обращение к себе, коррелирует с репликой «мужиков» в сторону «Кыё-Кыё»: «Проходи, проходи, дурак».
Так в данном фрагменте сближаются субъектные формы рассказчика и героя, рассказчика и повествователя. Изображение события актуализирует внетекстовый уровень, переводя объективное описание в событие переживания, что также усиливает лирическое начало в тексте.
Восьмой фрагмент:
О,то не гром расходится мостовыми, это Кыё-Кыё в небесах летит на оглушительной тачке своей, и слабый, белый тянется инверсионный след за ним, медленно растекаясь и багровея знаками таин... -
высказывание принадлежит внеличному субъекту. Дать ему однозначную дефиницию не представляется возможным. Это либо эпический повествователь, либо лирический субъект. Повествователь должен находиться в разных временных измерениях по отношению к герою, здесь временной план изображения и изображающего совпадает, речь наполнена экспрессией, что позволяет воспринимать описательный текст как переживание изображенного события лирическим субъектом. Тогда известный ранее в описании повествователя «Кыё-Кыё» выступает в качестве лирического «другого». В его образе в данном фрагменте актуализируются характеристики из предыдущих фрагментов: «мостовая», где впервые появляется герой в мире людей, «гром» как метонимическая связь с Ильей Пророком, «небеса», откуда «упали» «люди»-«птицы», к «стайке» которых принадлежит и сам герой, «тачка», которая из непонятного атрибута превращается в средство передвижения, более того - «полета». В тексте нет указания ни на причину такой трансформации действия героя, презентованного либо в статике, либо «грохочущего» «тачкой» на «мостовой», ни на ее способ. Изображенное событие еще не отрефлексировано, лирический субъект транслирует его непосредственное видение-переживание: «слабый, белый / тянется инверсионный след за ним, / медленно растекаясь и багровея / знаками таин...».
«Инверсионный след» оставляют в небе на большой высоте летательные аппараты, творение рук человека и его разума. «Кыё-Кыё», как мы помним, в тексте причислен к «дуракам». «Белый» на символическом уровне связан с божественным миром, тем более в корреляции с «небом». Вспомним, что первая характеристика героя устами повествователя: то ли «блаженный», то ли «безумный». Второе значение слова «инверсионный» - от лат. «туегею» - «иная версия», и шире - «перестановка», «другой порядок», «наоборот» и т.д., что и происходит с героем - выявляется его другая, неземная природа. Корреляция с образом Ильи Пророка поддерживается «багровым» цветом и «знаками таин»: вспомним библейскую легенду о его возвращении перед Судным днем. Девятый фрагмент:
Что он хотел сказать, думаю я, просыпаясь, и на рассвете через полвека, путая сон и явь, всматриваюсь и вижу стоящего человека в мутной воде и вопрошающего опять: что? кого? но нет у пустоты ответа, нет и всё! Ах ты ка'танье наше, мытьё, никуда от вас - Иордан, Флегетон и Лета или Вохна у ног... не знаю... Кыё. Кыё. - высказывание принадлежит рассказчику, соположному повествователю, или лирическому перволичному субъекту. В его речь включены и слова героя («стоящего человека / в мутной воде») в виде несобственно-прямой речи. Но, как мы помним, герой в первом фрагменте, где он «стоит в воде», вопросов не задает, то есть сами вопросы принадлежат уже изображающему субъекту, или лирическому. А завершает фрагмент, и весь текст стихотворения, фраза, ранее произносимая героем, озвученная рассказчиком: «Кыё. Кыё.» И это уже не просто звукосочетание, а самостоятельные слова, более того, предложения, а они по определению наполнены смыслом. Такая субъектная организация свидетельствует в пользу установления в тексте синкретических отношений автора- героя, субъекта изображающего и субъекта изображенного. Синкретизм эпохи модальности, как известно, строится на отношениях дополнительности, лирический субъект представлен через диалогические отношения всех субъектных форм текста.
Обратимся теперь к хронотопному уровню фрагмента. Пространство перволичного субъекта представлено «сном» и «явью», без каких бы то ни было конкретных параметров, но указывает на пограничность его местоположения. Время также фиксирует пересечение суточного цикла - «рассвет» и линейного времени - «полвека», кроме того, возникает аллюзия на дантовскую формулу «Земную жизнь пройдя до половины».
Пространство героя - «мутная вода» и «пустота». «Мутная» она от того, что, как мы помним, в нее «извергается» «мыльная вода бань», а сам герой «мочится в реку». Вопросы задаются, о чем уже сказано, не столько героем, сколько самим изображающим субъектом, в «пустоту», из которой герой и появлялся перед людьми. «Пустота» соотносима с пустыней, со всеми ее библейскими смыслами, но еще и конкретно с образом Ильи Пророка, часто удалявшегося в пустыню для молитвенного разговора с Богом. Но в данном тексте вопросы не получают ответов. Более того, отсутствие ответа также эксплицировано перволичным субъектом: «не знаю...»