Во время болезни человек страдает от боли, которая может проявлять себя по-разному - как уколы, как резь, жжение, давящее чувство, следовательно, болезнь давит, бьет, крутит, а так как это, в общем-то, сходно с действиями, которые может проявлять по отношению к другому агрессивно настроенный субъект, то проявление болезни метафорически обозначается чаще всего глаголами, называющими в прямом значении физическое отрицательное воздействие на объект: сыпь напала, грыжа схватила, припадки стали бить, родимец бьет, склероз разбил, малярия трясёт, болезнь замучила, тиф валил, давление жмет, водянка мучить и т.п. Болезнь, способная повлечь смертельный исход, физически уничтожающая человека, оказывает деструктивное воздействие на него, результатом чего является уничтожение человека: Мать умерла и всё. <…> Рак её съел, рак. Всё. Деструктивное воздействие на объект, обозначенное глаголом косить, создает образ болезни, осуществляющей массовое уничтожение людей: Тиф, так болели, детки, тиф так косил етих. Уничтожая человека, болезнь уносит его с собой, извлекая из жизни-пространства: А сибирская язва сколько? Три семьи унесла. Это в пиисят третьем году была сибирская язва здесь. Все перечисленные образы болезни сближают ее образ с архетипическим метафорическим образом смерти-старухи с косой. Приведенные глаголы в прямом значении обозначают действия, чаще всего деструктивного характера, совершаемые над каким-либо предметом и предполагающие применение физической силы. Человек как объект воздействия оказывается беспомощен против болезни.
Субъектный метафорический образ возникает и в интерпретации больной части тела как самостоятельного субъекта, выступающего причиной неработоспособности или неподвижности человека (Вот ноги не ходют. Ой, горе. Ноги-то и подвели-то; Когда вот болеешь, мозги не работают; А щас ручечки не хочат работать).
Невозможность человека влиять на происходящее в его жизни подчеркивают метафоры, которые отражают метафорическое представление ослабевшего от старости или болезни человека как нежизнеспособный «остаток» растительного организма (пень, труха, гнилушка, чурка) или как животное, не умеющее быстро передвигаться (черепаха). «Растительные» метафоры организуются по базовой метафорической модели «Человек - это растительный организм»: этапы жизненного пути человека моделируются как этапы вегетативного цикла растительного организма. «Животная» метафора является реализацией другой базовой модели диалектного дискурса - «Человек - это животное».
Незначительное количество метафор создает объектный метафорический образ болезни, подчеркивая пассивную позицию человека, которому попалась болезнь. Так интерпретируется возникновение заболевания, передающегося половым путем: Жена с другим скрутилась. Вот и поймала она сифилис; Она начала там гулять, пить, трепаться, схватила сифилис этот. Глаголы приобретения схватить (ИЗ `взять, поймать что-л. быстрым, резким движением (рук, зубов и т. п.)`) и поймать (ИЗ `схватить, подхватить то, что летит, брошено`) получают метафорическое значение `заразиться какой-л. болезнью'. Активная роль отдается человеку, чем подчеркивается его ответственность за происходящее, - один из немногих случаев, когда человек способен контролировать ситуацию.
В метафорических названиях болезненных состояний, таким образом, обычно отражается то воздействие, которое оказывает конкретная болезнь на организм, при этом нематериальное представляется и оценивается в параметрах физического, что позволяет его конкретизировать, сделать наглядным. Наиболее частотный образ болезни - образ агрессивного субъекта - отражает представления диалектоносителя о болезни как о неконтролируемом состоянии, последствия которого в большинстве случаев разрушительны для организма человека. Большинство метафор не дают эмоциональной оценки тому, что происходит с человеком, скорее, констатируя изменения в его физическом состоянии.
Среди представленных в анализируемом материале абстрактных категорий, получающих метафорическую интерпретацию, немаловажное значение имеет категория смерти. Она моделируется как активный субъект, как объект и как некоторое пространство. Как независимый субъект она может прийти (Смерть пришла, дак она заснула да и не проснулася), её, как другого человека, можно ждать (Я люблю работать, люблю хозяйство. Меня ругаять, зачем ты держишь хозяйство <…> А я говорю, чё буду сидеть, смерти ждать на лавочке, ко(г)да она придёт, ничё не деламши; Семьдесят лет, мне уже сидеть на печке надо, ждать, а я ковыряюсь и живу этим). При этом смерть сама решает, когда должна появиться (Жду-жду этой смерти, она никак не идёт. Тяжело уже мене), и не дает человеку возможности выбора (- Баба Уля, вы смотрите, чтоб икона ни к каким алкашам, ни к кому не попала. Вы-то помоложе будете. - Да и-и помоложе, смерть не спрашивает). Смерть как объект могут принести человеку другие люди или забирают с собой, не давая ему умереть (Она же, бабка, не подымается, уже лежит так это: «А ты уже, Маша, принесла мне смерть?»; У нас которы люди померли, лет по десять и даже по пятнадцать моложе и померли, а я живу. Они мою смерть забрали). Смерть как пространство возникает в высказываниях об умерших как об ушедших в жругое пространство (Много ушло из жизни. Наша очередь подходит; Сколько ни живи, а туда надо). Место, куда уходят умершие, обычно не называют, обозначая его указательными местоимениями: А я уже старая, я много прожила, и мне уже туда надо собираться, уже ничёго; Умирать усё раўно будем, ўсе умирають, безсмертных нету, дети. Сколько ни живи, а туда надо. Конечным пунктом жизненного движения диалектоносители называют и кладбище, к которому готовится пойти или постепенно приближается еще живущий человек (У нас уже в одного каждого на кладбище одна нога, а там ещё нам жениться! На чёрта оно нужно!). Большинство метафор, отражающих представления о смерти, бытующие в диалектном дискурсе, непосредственно мотивированы реальными «составляющими» этого «фрагмента» жизни человека.
Проанализированные диалектные метафоры подтверждают, что представления о жизни в целом и ее отдельных событиях, времени смерти формируются через конкретные образы, вписанные в реальное пространство, источником которых является реально наблюдаемый и ощущаемый мир. Языковая картина мира, отразившаяся во фрагменте метафорической картины мира, отражает ценностно значимые для диалектоносителя аспекты действительности и во многом обусловлена экстралингвистическими факторами.
Одной из основных жизненных позиций человека является его позиция пассивного принятия жизни. Данная позиция отражается в метафорических моделях, интерпретирующих абстрактные сущности как активных субъектов, оказывающих воздействие на человека либо независимо от него перемещающихся в пространстве (война заставила, жизнь сгубила, горе убило, жизнь прошла, счастье ушло, болезнь пришла). Наделяя абстрактные сущности способностью действовать независимо от человека, говорящий одновременно констатирует невозможность контролировать происходящее в его жизни.
Литература
1. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Теория метафоры. М., 1990. С. 387-416.
2. Резанова З.И. Методологическая интеграция в процессе дискурс-анализа: анализ дискурсивной картины мира // Сибирский филологический журнал. 2007. № 3. С. 96-105.
3. Николова А. Категория пространства, ее языковая репрезентация и лингвистическое описание [Электронный ресурс]. URL: http://www.russian.slavica.org/printout113.html (дата обращения: 02.11.2011).
4. Вежбицкая А. Русский язык // Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1996. С. 33-88.
5. Зализняк А.А. Многозначность в языке и способы ее представления. М.: Языки славянских культур, 2006. 672 с.
6. Зализняк А.А., Левонтина И.Б., Шмелев А.Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки славянской культуры, 2005. 362 с.
7. Русская грамматика : в 2 т. Т. 1: Фонетика. Фонология. Ударение. Интонация. Словообразование. Морфология / Н.Ю. Шведова (гл. ред.). М. : Наука, 1980. 784 с.
8. Павлович Н.В. Язык образов : парадигмы образов в русском поэтическом языке. М., 1995.