Толстой, оставаясь в глубине души вполне русским человеком, пытался подняться выше национального к тому божественному идеалу реальности, в которой «нет ни иудея, ни эллина». Но путь Христа, ведущий к распятию и воскресению, годится далеко не для всех. К толстовскому лику русской идеи русская история поворачивалась в самые сложные периоды жизни народа. По пути Льва Николаевича хотел вести Россию первый министр-председатель Временного правительства князь Львов. Тогда же В. И. Ленин выдвинул идею немедленного отмирания государства после победы социалистической революции, которую он, однако, на практике не торопился осуществить. Второй лик с особой силой заявлял о себе в Смутное время, эпохи крупных народных восстаний, церковного раскола XVII в., а в XX в. и в русской «перестройке». Толстой хотел перескочить через семейный уровень любви к любви вселенской, и через национальный уровень патриотизма -- к вселенскому братству. В этом он полностью проявил свой максимализм.
Первая линия связи учения Толстого и русской идеи -- духовность, которая пронизывает многие его художественные и религиозно-философские произведения: «Надо жить духовною жизнью для того, чтобы иметь силу управлять своими мыслями. <...> Сила же духовная, сила мысли, нам кажется незначительной, и мы не признаем ее за силу. А между тем в ней-то, в ней одной истинная сила, изменяющая и нашу жизнь, и жизнь всех людей. <...> Перенесение же сознания из телесного существа в духовное совершается усилием мысли» (Толстой, 1956Ь: 374-375).
Социальность -- вторая основополагающая линия сходства учения Толстого с русской идеей. Она оправдывается тем, что дух один во всех людях и он от Бога. Так Лев Николаевич решает вопрос, который многих ставил в тупик: как люди могут быть социально равны, если они не равны биологически. Люди не равны телесно, но равны духовно, и значит они должны быть равны социально: «Если человек живет духовной жизнью, для него не может быть неравенства» (там же: 200). Это христианский и очень русский ответ.
Толстовский лик русской идеи как бы ослеплен божественным светом, и это мешает ему видеть реальную картину жизни. Слова К. Н. Леонтьева о «розовом христианстве» в гораздо большей степени относятся к Толстому, чем к Достоевскому. Можно согласиться с Н. А. Бердяевым, что «Достоевский более сильный мыслитель, чем Толстой, он более знает, он знает противоположности. Толстой же не умеет повернуть голову, он смотрит вперед по прямой линии» (Бердяев, 1994: 17).
Является ли критика патриотизма Толстым чем-то из ряда вон выходящим для русской идеи? Нет, это свойственно части русской интеллигенции. Раздваивание русской идеи началось уже у В. С. Соловьева, а у Толстого оно усилилось. Корни этого феномена в природе русского человека. Вяч. Иванов, который в статье «О русской идее», интерпретируя название «Третий Рим» в смысле вселенскости русской идеи («ибо “Рим” всегда “вселенная”»; Иванов, 1992: 231), приходит к выводу, что отличительную особенность русской народной психологии составляет «любовь к нисхождению», как «жертвенное низведение божественного света во мрак низшей сферы, ищущей просветления», «склонение перед низшим во всем творении и служение ему...» (там же: 236). Таинственный императив нисхождения кажется русскому поэту начертанным «на челе народа нашего, как его мистическое имя: “уподобление Христу”» (там же: 236-237). В русской национальной идее Вяч. Иванова «раскрывается глубочайший смысл нашего стремления ко всенародности, нашей энергии совлечения, нашей жажды нисхождения и служения» (там же: 237). Это второй закон в личности -- закон саморазрушения, который действует наряду с законом самосохранения, и в конечном счете при соблюдении христианских условий нисхождения ведет к воскресению.
В. С. Соловьев находит выход в следующем принципе: «Положительная обязанность по отношению к национальному вопросу: люби (в этическом смысле) все другие народности как свою собственную» (Соловьев, 1988: 69), и поясняет, что это требование вовсе не означает психологической одинаковости чувства, а только этическое равенство волевого отношения. Проблема соотношения национального и всемирного не проста и осуществить принцип «всеобщей любви» нелегко. С. Н. Булгаков предлагает его смягченный вариант: «.исходя из своего национального чувства, не желай зла и не ищи уничтожения и насильственного растворения (ассимиляции) других народов, но признавай их право на существование, как и свое собственное, живи и жить давай другим.» (Булгаков, 1993: 649). Национальное и общечеловеческое в культуре не может быть противопоставляемо, утверждал Н. А. Бердяев. И. А. Ильин дает формулу восхождения от личного через народное к общечеловеческому: «Патриотизм есть правая и верная любовь индивидуального “я” к тому народному “мы”, которое возводит его к великому, общечеловеческому “мы”; это есть реальное, духовное единение человека и народа в великом лоне общечеловеческого» (Ильин, 1994: 256). Любовь к родине совсем не обязательно связана с ненавистью к другим народам и не противоречит любви к Богу. Как считал философ А. Ф. Лосев, можно признать жертву себя родине смыслом человеческого существования.
Если отказ от вселенскости означает поворот к национализму, то отказ от национального -- это путь к гибели нации. Нельзя останавливаться на национальном уровне, но опасно и перескакивать через него, надеясь сразу оказаться на вершине. Необходимо продвигаться последовательно, как советовал А. С. Хомяков в отношении любви. Он пишет, что высший закон любви исполним для весьма малого числа избранных душ: «Таково внутреннее тяготение эгоизма и сравнительная слабость добрых начал» (Хомяков, 2008Ь: 336). Но сама природа и помогает человеку исполнить, хотя бы в несовершенной степени, этот закон: «...кровная, естественная связь придает слабости человеческой столько сил, что она доходит (хотя, повторяю, в тесных пределах) до самоотрицания эгоизма, то есть до искренней, истинной и деятельной любви» (там же). Так природа и поддерживает эгоизм, и помогает избавлению от него. Алексей Степанович преодолевает здесь антиномию отдельной и всеобщей любви, которая была камнем преткновения для многих мучающихся и не находящих правильного решения мыслителей. Хомяков делает отдельную любовь как бы залогом любви всеобщей, которая может наступить в будущем. Ту же идею можно применить для обоснования возможности гармонии национального и вселенского. Превалирование имперскости в развитии народа искажает первый лик национальной идеи и ему на смену приходит второй, противоположный первому. Выход же в том, чтобы возвышение национального последовательно и неуклонно вело к осуществлению вселенских целей.
В основании не-патриотизма Толстого лежит чувство, устремленное найти выход из земной тривиальности и ошибок в сферу «дольнего», к истинной религиозности и вере. Это горячее чувство любви. Современный не- патриотизм движим скорее холодным безразличием ко всему, включая и то, что по природе призвано вызывать любовь -- к семье, к земле, на которой родился, к людям, с которыми жил бок о бок, к традиции и культуре, которые позволили «вылупиться» любимому Я. Не ненависть, обида или гнев, а «нелюбовь» (очень точная характеристика современной жизни, данная режиссером А. П. Звягинцевым) и следующий за ней цинизм все больше заполняют социальное пространство нашей жизни.
Правильному решению возникающих здесь антиномий помогает тезау- русная триада «свое -- чужое -- чуждое». Любовь к «своему» -- родной природе, характеру народа (с его позитивными и негативными чертами), духовная связь с русским миром -- сталкивается с «нелюбовью» к «чужому», которое отчасти может быть освоено и включено внутрь. Особенно влиятельным и агрессивным становится внедрение «чуждого», усиливающееся в глобальном мире и часто выполняющее роль духовной (а также социальнополитической) «пятой колонны», разрушающей национальный мир изнутри.
В зоне «чуждого», за пределами двух ликов русской идеи оказываются, с одной стороны, националисты, а с другой, те, кто как В. В. Розанов (который сам определил свое положение как «возле русской идеи»), К. Н. Леонтьев и Д. С. Мережковский, который, начав с идеи обновления христианства и критики взглядов Достоевского на русскую идею, кончил тем, что призвал в 1941 г. «германский гений к победе над большевизмом».
Проблема национального самоотречения. Не сам Толстой, но продолжающий его идеи не-патриотизма и отказа от государства В. С. Соловьев приходит к необходимости национального самоотречения России в целях достижения всеединства человечества. Позже Д. С. Мережковский доводит эту идею до антипатриотизма, выразив надежду «на величайшие бедствия, может быть, гибель России как самостоятельного политического тела...» (Мережковский, 1991: 349).
Н.Я. Данилевский, напротив, был сторонником несводимости самобытных культурно-исторических типов друг к другу и их полноценного свободного развития. Государство не может исходить из соображений нравственности и, стало быть, требования самопожертвования, так как в отличие от конкретного человека «государство и народ суть явления преходящие, существующие только во времени, и, следовательно, только на требовании этого их временного существования могут основываться законы их деятельности, то есть политики» (Данилевский, 1991: 34).
История рассудила спор двух гениев. В конце XX века Россия, можно сказать, осуществила свое национальное самоотречение, которое выразилось не только в отказе от собственных форм жизни, но и в попытке перейти на формы, присущие западному культурно-историческому типу, что вело к потере ничем невосполнимой самобытности. В «перестройке», обернувшейся «катастройкой», восторжествовал второй лик русской идеи. А перед глазами был пример поднявшегося в полный рост Китая, который до сих пор совершенно не принимается в расчет нашей элитой, несмотря на свою эффективность. В эпоху «перестройки» подтвердилась правота слов Данилевского о том, что если бы Россия перестала «внимать не только голосу народной чести, но и самым громким побуждениям инстинкта самосохранения», отказалась «от всех преданий своей истории», отреклась «от самого смысла своего существования», то и тогда Запад не оставил бы ее в покое (там же: 435).
После 1991 г. изменился общественный строй России, ее отношение к Западу стало благожелательным. Запад же сделал все возможное, чтобы благодаря изменениям в России усилиться самому и в то же время ослабить ее как можно больше. Вот к чему привело национальное самоотречение или, как еще называл это Данилевский, «духовное самопожертвование»! В ответ на национальное самоотречение России Америка заявила о своей исключительности, руководстве мировым сообществом и стала диктовать всему миру свою волю, развязывая войны против суверенных государств и сея «организованный хаос» на планете.
То национальное самоотречение, которое Соловьев считал миссией русского народа, привело к самоунижению всего русского как низшего по отношению к западному, искажению национальной жизни, в которой непропорционально большое место заняло все иностранное -- от западной моды до голливудских фильмов, создавая питательную среду для размножения «пятой колонны». Чуждое проникло в живое тело русской жизни. Тридцатилетний период самоотречения не дал России ничего, кроме позора. С ней стали разговаривать, как с третьесортной державой, и даже союзники отвернулись от нее. Где же гармония, о которой мечтал Соловьев? Гармония может наступить, если к этому стремятся обе стороны, а Запад воспользовался добровольным ослаблением России для того, чтобы попытаться стать властителем мира.
Критикуя концепцию самоотречения, Данилевский как бы полемизировал с более поздней точкой зрения Толстого на патриотизм. И это не чисто теоретический спор. Программа национального самоотречения по существу была принята большевиками, как и «прорабами перестройки» при разрушении СССР. Очень актуально звучат слова Данилевского об отношении Европы к России: «Европа не знает, потому что не хочет знать, или, лучше сказать, знает так, как знать хочет, то есть как соответствует ее предвзятым мнениям, страстям, гордости, ненависти и презрению. <...> ...Европа не признает нас своими. Она видит в России и в славянах вообще <...> враждебное начало. <...> Вот единственное удовлетворительное объяснение той двойственности меры и весов, которыми отмеривает и отвешивает Европа, когда дело идет о России (и не только о России, но вообще о славянах).» (Данилевский, 1991: 50-51). Поэтому как бы мы ни стремились стать Европой, как бы нынешние руководители Украины ни восклицали, что она -- Европа, этого русскому миру не дано, поскольку мы принадлежим к разным с Западом культурно-историческим типам. А то, что коренной чертой романогерманского типа является насильственность и направляется она именно на нас как ей чуждых, придает дополнительные трудности нашему взаимопониманию.
Совершив национальное самоотречение, Россия потеряла свою субъ- ектность на международной арене, отказалась от суверенности своей внешней и внутренней политики, превратившись в сырьевой придаток Запада. Встретились два потока -- идущее изнутри национальное самоотречение России и пришедшее извне давление Запада, -- и произошел геополитический взрыв, волны от которого до сих пор обходят земной шар. Первая волна в 1990-е гг. привела к разрушению СССР и Югославии, вторая в нулевые годы -- к разрушению государственности в странах Ближнего Востока, третья в текущее десятилетие -- к войне в Сирии и Украине. Сошлись воедино различные субъективные факторы, наложившись на объективные. Россия опять победила себя в смысле изменения сознания большинства населения из-за перерождения элиты, наивности русского народа и роста националистических настроений на ее окраинах. Меньшинство проявило агрессивноразрушительную силу, а большинство, как не раз было раньше, промолчало. И те, и другие (в неравной степени) стали палачами своей Родины.
Базовые концепты второго лика русской идеи -- отход от патриотизма и самоотречение -- как бы пытаются отыскать границы «своего» и «чужого». Патриотизм с его любовью к земле, на которой живешь, с ее рельефом, растениями, животными, ее историей и всеми разнообразными событиями, которые на ней происходили, к народу, который ее населяет со всеми его особенностями и свойствами характера -- это уютное чувство определенного, своего, мира. По Толстому и Соловьеву, оно должно быть разрушено для принятия «чужого» -- огромного мира всего человечества и рождения нового чувства -- «планетарного патриотизма». Глобализация мира в целом и глобальность экологической проблемы все настойчивее подводят человечество к такому миропониманию. Второй лик русской идеи фактически стал его предтечей.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ДВА ЛИКА РУССКОЙ ИДЕИ
Путь Достоевского -- это путь коллективного спасения нации, вдохновленного русской идеей. Путь же Толстого -- это путь индивидуального примера «духовного рождения». «Человек из общества мировой столицы» в душе тоже крестьянин, разве что ставший в столице чуть менее деревенским жителем, чем Достоевский. Он не только и не столько антипод Федора Михайловича, сколько составляет с ним единое целое (недаром после смерти Достоевского он сказал, что это был самый близкий ему человек). Толстой не «всего лишь новая форма псевдоморфоза» (Шпенглер, 1998: 201). Творец «Войны и мира» также мыслил в рамках русской идеи, но в отличие от Достоевского не искал «земли» как основы существования в этом мире, а искал Бога как основы личной духовности, и в конце концов обрел его.