Почвенничество -- это не еще одна концепция в дополнение к другим, возникшим прежде, а концепция синтетическая, призванная преодолеть односторонности двух основных в то время направлений общественнополитической мысли России -- славянофильства и западничества, стать их синтезом на единой основе -- «земле». Славянофильская идея о том, что «разумное развитие народа есть возведение до общечеловеческого значения того типа, который скрывается в самом корне народного бытия» (Хомяков, 2008а: 270; курсив источника. -- А. Г., Т. Г.), становится у Достоевского одним из его важных положений. Синтетический характер концепции почвенничества переходит и на русскую идею. Почвенничество позволило очертить контуры «общей идеи», найти платформу, которая примирила бы «цивилизацию» и народное начало. Соединить различные сословия общества русская идея могла, по Федору Михайловичу, на базе представления о самобытном пути России и его всемирном предназначении. При этом русская идея рассматривалась как духовная форма гармоничного развития России, единения народа и образованного общества, включающего власть, интеллигенцию и православное духовенство. Русская идея возникает из концепции почвенничества, но в русскую почву входит присущая русскому человеку способность проникнуться «общечеловеческими интересами».
Русская идея, согласно Достоевскому, в отличие от европейских во всех их разновидностях, исходит из особенностей русского национального характера, из того братского начала, которое в нем есть и которого нет в западном человеке (Достоевский, 1989: 430). Можно при желании свести это различие к старой дилемме европейского индивидуализма и русского коллективизма, если не учитывать, что последний понимается как общечеловеческое единство. Впоследствии Достоевский разовьет свои представления о русской идее, и в речи о Пушкине в 1880 г. скажет о «всемирной отзывчивости» русского человека, который может быть наиболее способен из всех народов вместить в себя идею человеческого единения и братской любви.
Русский социализм. Достоевский создал и социально-политический концепт, отражающий русскую идею, -- русский христианский социализм. По Достоевскому, «коммунизм произошел из христианства, из высокого воззрения на человека» и требования коммунизма «реальны» и «истинны» (Неизданный Достоевский ... , 1971: 446). Но в отличие от К. Маркса, который считал, что главные общественно-экономические формации не имеют национального «лица», Достоевский, называя социализм, которым он увлекся в молодости, французским, полагал, что эта общественно-экономическая формация имеет национальную специфику. По его мнению, в основе социального строя лежат религиозные убеждения, и от того, каковы они в данной стране, зависит и характер общественно-экономической формации.
«Национализация» социализма дала возможность писателю выдвинуть представление о русском социализме. По Достоевскому, русский социализм также вытекает не столько из предшествующей ему общественноэкономической формации -- капитализма, сколько из христианства, но в православном варианте, придающем ему особую специфику. Русский православный социализм Достоевского представляет собой двойное соответствие: традициям православия и новым социально-политическим веяниям эпохи. «Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. <...> Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!» (Достоевский, 1995: 489; курсив источника. -- А. Г., Т. Г.).
Определение Достоевским русского социализма как всеобщего братства во Христе совпадает по сути с определением русской идеи. По мнению Бердяева, Достоевскому «принадлежат самые глубокие мысли о социализме, которые когда-либо были высказаны» (Бердяев, 1994: 89).
Концепцией почвенничества Достоевский заложил основы идеологического единства нации. Русская идея, благодаря ее вселенскости и всечело- вечности, стала духовной основой нации и ориентиром ее движения в будущее. Политической формой, призванной установить идеологическое единство русской нации и всемирное братство, служит, по Достоевскому, русская партия. Таким образом, концепция Достоевского содержит в себе три части: исходную духовно-идеологическую -- русскую идею, политическое ее продолжение -- русскую партию и, наконец, организационное завершение -- русский социализм. Можно сказать, что в этом «три источника и три составные части» концепции Достоевского. Но русский коммунизм, который пришел на смену русскому православию, оказался далек от того, каким видел русский социализм «пророк русской революции».
От почвенности к универсальности. Русская идея, по Достоевскому, -- третья современная мировая идея после католической и протестантской, возможно, третья грядущая перспектива разрешения судеб человеческих: «Следовательно, если национальная идея русская есть, в конце концов, лишь всемирное общечеловеческое единение, то, значит, вся наша выгода в том, чтобы всем, прекратив все раздоры до времени, стать поскорее русскими и национальными» (Достоевский, 1995: 23). Вера в русскую идею ведет к национальному, а затем и всемирному объединению. Так писатель подходит к двум вершинам своей мысли после введения понятия русской идеи -- к утверждению «всемирной отзывчивости» русского народа и к представлению о русском социализме.
Достоевский хорошо осознавал актуальность русской идеи в эпоху всеобщего «обособления», поскольку суть ее в преодолении отчуждения различных сословий на основе приобщения к общим народным началам («почве»). Синтез православия с тем положительным, что дали реформы Петра, привел к расширению русской идеи: «...даже в ущерб иногда собственным и крупным ближайшим интересам. <...>...мы сознали тем самым всемирное назначение наше.» (Достоевский, 1994: 207). Русская идея направлена «на пользу, любовь и службу всему человечеству, на защиту всех слабых и угнетенных в мире» (там же: 272). Этот всечеловеческий отклик, основанный на «инстинкте всежизненности» (Достоевский, 1993: 83), «в русском народе даже сильнее, чем во всех других народах, и составляет его высшую и лучшую характерность» (там же: 82).
Таким образом, тезаурусный анализ русской идеи, сформулированной Достоевским, включает три концепта, формирующих ядро «своего» -- почвенность, понимаемую им как цельный народный характер, от которого не надо удаляться, патриотизм как связь с некоей субстанцией, которая составляет неисчезающую и вечную духовную глубину народа (пока этот народ жив), православный социализм как социальное проявление народного духа. Черты этого лика русской идеи проводят четкую и осмысленную границу между «своим», определяющим основы существования народа, и «чужим», привносимым извне, части которого могут быть осмыслены и избирательно включены внутрь «своего», как это сделал Достоевский в отношении европейской концепции социализма. Устойчивость концептов рассматриваемого лика русской идеи многократно тестировалась историей в годины внешних напастей и войн. История России выступает в этом случае как эмпирическое подтверждение концепции Достоевского и способствует созданию обобщенной, объективной основы русской идеи.
Л.Н. ТОЛСТОЙ О САМООТРЕЧЕНИИ: ВТОРОЙ ЛИК РУССКОЙ ИДЕИ
Пушкинская речь Ф.М. Достоевского продемонстрировала, что классическая русская литература имела для русской идеи не меньшее значение, чем философская концепция почвенности. Мыслителю приписывают фразу «Все мы вышли из гоголевской “Шинели”», но можно сказать, что и русская идея вышла из слов Н.В. Гоголя «Я брат твой». В число писателей, вышедших из гоголевской «Шинели», можно включить и Л. Н. Толстого, которого Достоевский поставил рядом с А. С. Пушкиным. Рассматривая «Анну Каренину» как совершенное художественное произведение, с которым ничто из европейских литератур в настоящую эпоху не может сравниться, Федор Михайлович добавлял: «...а во-вторых, и по идее своей это уже нечто наше, наше свое родное, и именно то самое, что составляет нашу особенность перед европейским миром, что составляет уже наше национальное “новое слово”.» Милосердия и Любви, «когда преступники и враги вдруг преображаются в существа высшие, в братьев, все простивших друг другу, в существа, которые сами, взаимным всепрощением, сняли с себя ложь, вину и преступность, и тем разом сами оправдали себя с полным сознанием, что получили право на то» (Достоевский, 1995: 236, 238; курсив источника. -- А. Г., Т. Г.).
Во время написания «Анны Карениной» с Толстым произошло то, что он назвал «духовным рождением» -- внезапное осознание того, что все люди -- братья. Лев Николаевич не говорил и не писал о русской идее, но суть его «духовного рождения» именно в осознании братства всех людей, что было исходным пунктом и призвано стать конечным результатом осуществления русской идеи: «Если отрицание социального неравенства, обличение неправды господствующих классов есть очень существенный русский мотив, то у Толстого он доходит до предельного религиозного выражения», и поэтому «в русскую идею Л. Толстой входит, как очень важный элемент, без которого нельзя мыслить русского призвания» (Бердяев, 1990: 150).
Лев Николаевич проявлял все основные свойства русского национального характера, на основе которых возникла русская идея, но не упоминая про русскую идею, он тем самым позиционирует себя вне ее. Но вопреки себе он вошел в русскую идею, поскольку последняя, начиная с Достоевского, понимается как имеющая глобальное измерение, ставшее возможным на основе «всемирной отзывчивости» русского человека. «Оба (Достоевский и Толстой. -- А. Г., Т. Г.) стремились к Царству Божьему, в которое входит и социальная правда. Для них тема социальная приобретала характер темы религиозной. <...> Такого отречения от своего аристократизма, от своего богатства и, в конце концов, от своей славы Запад не знал. <...> .Толстой не хочет никакого социального контракта и хочет остаться в правде божественной природы, что и есть исполнение закона Бога» (там же: 149, 166). Писатель не только не собирается отдавать кесарю кесарево, а вообще против царства кесаря: «Он предлагает рискнуть миром для исполнения закона Бога. <...> От православия получил он сознание своей греховности, склонность к неустанному покаянию» (там же: 176, 204). Хотя Толстой отрицал некоторые догматы православия, в основе его духовности лежит православная традиция. Бердяев очень точно осознает, что Толстой входит в русскую идею как бы с другого по сравнению с Достоевским конца -- от личности: «Высокая оценка Толстого в истории русской идеи. должна быть связана с его личностью в целом, с его путем, его исканием, с его критикой злой исторической действительности, грехов исторического христианства, с его жаждой совершенной жизни» (там же: 221-222).
Не-патриотизм. В 23 года Толстой пошел добровольцем в армию. Молодой Лев стремился к осмысленному существованию и надеялся обрести его на военной службе. Участвуя в войне на Кавказе, он дважды представлялся к награде Георгиевским солдатским крестом, но по разным причинам не получал его.
Толстой восхищался героизмом русских солдат. В «Севастопольских рассказах» (рассказ «Севастополь в декабре месяце») он пишет о высокой побудительной причине, которая одна заставляет русских людей сражаться: «И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, -- любовь к родине» (Толстой, 1960: 108-- 109). Патриотизм молодого Толстого не подлежит сомнению. Патриотические идеи, которыми были проникнуты «Севастопольские рассказы», он развивает в «Войне и мире», где неоднократно дает высокую оценку действиям русского народа: «... победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным. <...> Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой, Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия, и погибель Наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника» (Толстой, 1940: 265).
Но после «духовного рождения» Лев Николаевич изменил свои взгляды на многие вещи, в том числе и на патриотизм. Исходя из того, что христианская любовь должна быть всеобщей и беспристрастной, христианин не должен быть патриотом, поскольку «христианство не только запрещает всякое убийство, но требует благотворения всем людям, считая всех братьями без различия народностей» (Толстой, 1956a: 50). Чувство патриотизма, по Толстому, «есть, в самом точном определении своем, не что иное, как предпочтение своего государства или народа всякому другому государству и народу.» (там же: 61). Он называет чувство патриотизма «очень глупым и очень безнравственным»: «.глупое потому, что если каждое государство будет считать себя лучше всех других, то очевидно, что все они будут неправы, и безнравственно потому, что оно неизбежно влечет всякого человека, испытывающего его, к тому, чтобы приобрести выгоды для своего государства и народа в ущерб другим государствам и народам.» (там же). И делает вывод, что «патриотизм в самом простом, ясном и несомненном значении своем есть не что иное для правителей, как орудие для достижения властолюбивых и корыстных целей, а для управляемых -- отречение от человеческого достоинства, разума, совести и рабское подчинение себя тем, кто во власти» (там же: 65). И государство, по Толстому, изначально противостоит русскому человеку как нечто враждебное.
Фальшивого официального патриотизма во все времена хватало, но история все же свидетельствует, что патриотизм -- иммунная система нации, ответственная за уничтожение непрошенных пришельцев, одна из главных опор государства. Через несколько лет начинается Русско-японская война, и 31 декабря 1904 г. Толстой пишет в дневнике: «Сдача Порт-Артура огорчила меня, мне больно. Это патриотизм» (Толстой, 1937: 111). Так, прямо, с обычной для него честностью, он называет овладевшее им чувство, которое прежде приписывал лишь «низшим по нравственному и умственному даже уровню людям» (Толстой, 1956a: 60). По рассудку получается, что «если христианство истина и мы хотим жить в мире, то не только нельзя сочувствовать могуществу своего отечества, но надо радоваться ослаблению его и содействовать этому. Надо радоваться, когда от России отделяется Польша, Остзейский край, Финляндия, Армения...» (Толстой, 1958: 51). А сердцу больно. В октябре 1941 г., когда фашисты вплотную приблизились к Москве, М. М. Пришвин написал в дневнике: «.вставай, Лев Николаевич!», уверенный, что тот встал бы на защиту Родины.