Далее, по сюжету, Анне удается преодолеть целый комплекс внутренних проблем, выйти из состояния внутренней запертости и даже найти друзей -- не только сверстников, но и взрослых, благодаря поддержке канадских врача и учительницы. Этого нельзя сказать о ее старших братьях и сестрах: переход Анны из депривированного состояния в фазу открытости, обретения своей персональности, который представлен в повести поступательно, со вниманием к оттенкам и деталям процесса, виден, прежде всего, читателю, и почти незаметен героям-родственникам Анны. Он вызывает со стороны братьев и сестер открытую агрессию. Это реакция неприятия, когда Анна впервые в жизни дарит родителям на Рождество сделанный ею самою подарок.
«Тут заговорил Руди, громко и зло:
Ей, должно быть, кто-то помогал.
Две старшие сестры тут же согласно кивнули.
Анна никак не могла сделать сама, -- вторил старшему брату Фриц. -- Она просто не способна на такое» [6, с. 221].
Только поддержка родителей -- вначале отца, а вслед за ним и матери побуждает старших детей замолчать. До конца повести (а приведенный эпизод -- из последней главы) они уже «не появляются на сцене», точнее присутствуют молча, не обнаруживая ни себя, ни своего восприятия новой для них действительности. Изменение отношения к сестре с этикеткой «инвалид», «ни на что не способна» происходит в этом обществе крайне трудно и требует времени.
Во второй книге дилогии читатель становится свидетелем принципиального поворота в социокультурном сознании: по-прежнему почти слепая, но обретшая в придачу к тяжелому опыту сильную и яркую персональность Анна (ей уже 14) внезапно оказывается единственной настоящей опорой для брата, отправившегося добровольцем на фронт в составе канадской армии и внезапно ослепшего еще на учениях. Всю свою жизнь, будучи блестящим, одаренным, красивым и дерзким, Рудольф мгновенно сломлен слепотой. К несчастью, он, хоть и переставший непрерывно инициировать травлю младшей сестры, все еще принадлежит тому миру, в котором инвалидам нет места. Только теперь беспомощный инвалид -- он сам. И никто в мире здоровых и успешных не может ему помочь -- у них просто нет этого опыта. Он есть только у Анны, которая предстает персонажем на границе двух миров: общества нормы и отторгнутого, исключенного, не объединенного ни в какое сообщество мира больных и слабых, которые, тем не менее, отстаивают свою позицию в обществе здоровых и успешных людей.
Итак, если в детской литературе конца XIX - начала ХХ в. мы встречаемся с трансляцией идеальной нормы, некоего желаемого поведенческого паттерна (что не редуцирует частоты его реальности в обществе того периода) в образе сиблинга особого героя, то в литературе условно середины ХХ в. картина представляется совершенно иной. Это жестко реалистичная реакция неприятия, отторжения и даже травли со стороны сиблингов, не смягчаемая ни катарсисом, ни чувством долга и уж тем более жертвенности, ни обстоятельствами (прямое вмешательство взрослых). При этом образы сиблингов конструируются так, чтобы почти не вызывать сочувствия читателя.
Следующий этап развития темы особого героя в детской литературе также имеет культурно-хронологическую особенность. Прежде всего, на страницах повестей появляются дети с ментальной инвалидностью, что само по себе репрезентативно. Люди, у которых наиболее повреждены психическая и ментальная стороны личности, невольно представляются обществу гораздо более резким вызовом, чем человек с какой бы то ни было соматической инвалидностью. Следовательно, можно проследить в этой тенденции определенную готовность общества к решению вопросов следующего уровня сложности. Практически все интересующие нас произведения этого периода (1960-1990) представляют образы братьев и сестер ребенка с синдромом Дауна (П. Гудхарт «Джинни и ее дракончик» (1996); Э.Н. Болдуин «Еще немного времени» (2003), одной из форм олигофрении (А. Вербовская «Ангел по имени Толик» (2017) повествует о 1960-1970-х гг.) или предположительно одной из форм РАС (расстройства аутистического спектра) (Б. Байерс «Лебединое лето» (1970)). Точнее, в фокусе повествования оказывается уже семья -- именно она, целостная -- выступает главным героем. В произведениях П. Гудхарт и Э.Н. Болдуин младшие братья девятилетней Джинни и десятилетней Сары рождаются с синдромом Дауна. И обе семьи оказываются перед выбором -- оставить ребенка дома, где он будет разительно отличаться от остальных ее членов и где на первый план неизбежно выступят трудности общения, или его передать в специализированное медицинское учреждение с хорошими условиями, где он будет жить в окружении себе подобных. И обе героини, переживая свои сомнения, улавливаемые от взрослых, страх перед лицом страха и растерянности родителей, в итоге становятся основными проводниками идеи преодоления трудности совместного бытия.
Джинни находит поддержку у бабушки, которая не склоняет родителей ни к какому решению, -- она просто присутствует в жизни внучки и, поддерживая и развивая вместе с ней сказку об усыновленном девочкой дракончике, приводит ее к пониманию ценности любой жизни, даже исковерканной болезнью. Эта сказка по-настоящему психотерапевтична, и, оплакав «расставание» с дракончиком, Джинни выходит из этого переживания уже не ребенком, а рано повзрослевшим подростком со своей позицией: братишку нельзя оставлять в клинике. И ее убежденность оказывается опорой для родителей, которые, казалось бы, готовы откладывать принятие решения снова и снова.
Сара, героиня повести Э.Н. Болдуин, живет в ситуации, когда «выгоревшие» от усталости родители уже поместили (временно) ее брата Мэтти в частный пансион. И жизнь в семье, на первый взгляд, начинает налаживаться, снова строятся планы... Однако полноты жизни нет, и ее не может быть, если один из родных людей искусственно вырван из ее круга. Решение, что Мэтти вместе со всеми «сопровождающими» его трудностями непременно должен быть возвращен в семью, принимается долго и тяжело. Но Сара отчетливо понимает, что подобные решения требуют внутренних сил, переустройства всего бытия и времени.
«Ангел по имени Толик» А. Вербовской -- редкая русскоязычная книга в кругу исследуемых нами текстов. Вышедшая в 2017 г., она событийно обращена к советской, точнее московской, действительности 1960-1980-х гг. Повесть написана от лица двоюродной сестры особого героя Толика, страдающего ментальным расстройством. Перед взглядом читателя развертывается вся история жизни Толика -- с самого рождения и детства в московской коммуналке до смерти в 32 года, а также его семьи, проходящей на страницах повести все известные психологии стадии переживания горя -- отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Последняя из стадий -- принятие -- лейтмотив всей повести, хотя дается оно не всем и не сразу. Но сестра находится рядом с Толиком с детства, она моложе его на восемь лет, то есть фактически рождается и попадает в ту реальность, в которой Толик занимает свое собственное место. Из товарища по первым детским играм, в которых уровень интеллекта не имеет решающего значения, он постепенно становится для нее просто особенным членом семьи, иногда раздражающим (впрочем, не больше, чем вполне здоровые родственники), иногда требующим специального внимания и заботы, но равным с другими членами семейного сообщества.
Особенную роль в формировании таких отношений между сестрой и Толиком играет бабушка: для нее Толик просто внук, «родная кровь. Уж какой есть, такой есть» [4, с. 67]. «Бабушка никогда не держала Толика ни за дурака, ни за больного, ни за отсталого» [4, с. 66-67]; к нему применяются те же мерки, что и к здоровой внучке. Именно бабушка определяет Толика как «чистого ангела», который «и без того близко к небу» [4, с. 78-79], но это не мешает ей наподдавать ему полотенцем за проказы. Трудности восприятия и взаимодействия такого особого члена семьи в повести присутствуют лишь имплицитно, они словно ушли в некий культурный слой, вырастая в реальные отношения любви, заботы, тревоги и горя утраты.
Особого внимания заслуживает историческая повесть Э. Спир «Медный лук» (1961), хотя бы потому, что тема особого героя проникает в такой специфический жанр. У Э. Спир именно брат такой героини является протагонистом, а его страдающая тяжелым нервным расстройством сестра-подросток -- персонажем второго плана. Восемнадцатилетний Даниил живет в Палестине I в. н. э. Он сирота с крайне тяжелым опытом (отца казнили римляне, мать умерла от горя), из родных -- только младшая сестра, впавшая «в безумие» от того, что маленькой увидела умирающего на кресте отца. Даниил испытывает сильнейшую жажду мести и ненависть -- и к римлянам, и к односельчанам, безразличным к его несчастьям и беспомощности. От этого он переходит к практически тотальной, неизбирательной враждебности ко всем людям вообще. Раздражение и ярость вызывает у него и больная сестра: из-за нее он не может уйти в горы и примкнуть к повстанцам, чтобы отомстить за смерть родителей. Он кричит на Лию, крушит все вокруг себя и становится невольным виновником ухудшения ее состояния. У него нет друзей, и только настойчивость случайных знакомых-сверстников, детей раввина, постепенно убеждает его в том, что люди могут испытывать и лучшие чувства друг к другу. Связным между испытывающим гнев Даниилом и все необратимее уходящей внутрь себя Лией становится сестра его нового друга Мальтака, которая не боится приблизиться к больной, не вступающей ни с кем в общение девочке, и разговаривает с ней так, словно между ними нет барьеров. Даниил влюблен в Мальтаку и постепенно начинает видеть Лию ее глазами. Это помогает ему испытать к сестре жалость, которая перерастает в подлинное сострадание.
Очевидно, в книгах этого «поколения» вновь меняется модус репрезентации экзистенциальных трудностей. Развивается все более глубокая персонализация опыта сиблингов особого героя -- теперь уже через их собственное страдание. Это страдание неприятия, того самого отрицания, которое не прослеживается так открыто в литературе рубежа XIX-XX вв. И это совершенно иная интерпретация неприятия своего особого брата, чем мы видели у Дж. Литтл в первой части ее дилогии об Анне, где образы сиблингов конструировались как вызывающие протест у читателя. Только пройдя через страх и отрицание с помощью взрослых, преимущественно бабушек, или друзей-ровесников (Мальтака), можно вырасти в меру полноты принятия особого брата-сестры как страдающей личности, когда собственная душевная боль отступает перед со-страданием и дает место любви.
Начало XXI в. принесло целый список произведений для детей и подростков, где образ брата/сестры героя с инвалидностью все чаще перемещается в центр. Это повести М.-О. Мюрай «Умник» (2004), С. Варфоломеевой «Машка как символ веры» (2015) и, наконец, И. Богатыревой «Я -- сестра Тоторо» (лауреат конкурса «Книгуру-2019»).
Семнадцатилетний парижский лицеист Клебер буквально вытаскивает своего старшего брата с ментальной инвалидностью из интерната, куда поместил его их отец. Он делает это вопреки пассивному сопротивлению социальных служб, уговорам окружающих, апеллирующих к здравому смыслу, недостатку собственного опыта. Клебер вместе с братом -- имя его Барнабе, но все вслед за Клебером зовут его Умник (в оригинале -- Простак) -- снимает квартиру вместе с четырьмя другими студентами, и это отнюдь не делает его жизнь проще. Ему систематически приходится иметь дело с последствиями слов и действий Умника, уровень интеллекта которого приблизительно соответствует возрасту трех-трех с половиной лет. Но Клебер убежден: брату место среди людей, а не в закрытом спецучреждении (сам Умник ненавидит интернат), и окружающие, включая будущую жену и детей Клебера, которых еще нет, полюбят Умника, как любит его он сам. Главное черта Клебера, героя книги М.-О. Мюрай, -- готовность к ответственности, дефицитом которой страдают многие совершеннолетние герои повести.
Книга детского онколога Светланы Варфоломеевой «Машка как символ веры» также является своеобразным маркером нового вектора развития темы особого героя-ребенка. Машка страдает острым лимфобластным лейкозом. Первые опыты, связанные с попыткой вглядеться в эту страшную грань действительности -- дети и онкология, -- рождаются не в пространстве художественной литературы. Именно поэтому жанр книг о детях с этим заболеванием трудно определить. Коротко говоря, это представленный как своеобразное соединение дневника и воспоминаний опыт родителей, потерявших детей после длительной борьбы с раком (Н. Бобров «Сашенька. Последний год. Записки отца» (1992); К. и И. Цахерт «Встретимся в раю» (1995)). Но за прошедшую с момента первых публикаций этих книг четверть века особые дети с различными онкологическими диагнозами вошли и в литературу художественную. Один из примеров -- «Выдуманный жучок» Ю. Кузнецовой (2009) Но в повести С. Варфоломеевой в фокусе авторского и читательского внимания -- не столько маленькая Машка с неимоверно тяжелым характером (ее капризы и выпады не связаны с болезнью, а просто являются составляющей ее личности: «не Машка, а хорек, иногда скрипучий, иногда мерзкий, максимум -- скунс» [3, с. 17], -- «аттестует» ее сестра), сколько ее старшая сестра Вера. Нарратив здесь выстроен в форме «многоголосия», где каждая глава представляет собой монолог одного из героев книги. Каждый персонаж, таким образом, становится одновременно действующим лицом и рассказчиком. И в этой полифонии голосов родственников, друзей родителей, врачей, периодически переходящей в какофонию, голос Веры -- привычно «колючего» подростка -- звучит наиболее твердо и убедительно. К финалу повести, когда состояние Машки стабилизируется, становится очевидно, что именно Вера, будучи свободной от вороха многолетних внутрисемейных обид и противоречий, раньше других справляется с задачей видеть главное и отбрасывать в сторону незначащее. Именно Вера многократно на протяжении всей повести формулирует позицию: любовь -- больше и глубже поверхностных эмоций, как позитивных, так и резко отрицательных. Только любовь -- или ее отсутствие выстраивает отношения внутри и вне семьи. Все, чему обычно придается значение, облетает, как шелуха, перед лицом решений и действий, ценой которых может стать жизнь твоей «противной, злобной» сестренки. «Без Машки жить нельзя» [3, с. 17]. Характерно, что Вера -- совершенно нормотипичный подросток, без выдающихся способностей, в том числе душевных, а не только интеллектуальных. Она конфликтна, не сдерживает себя, не отличается склонностью к рефлексии. Но парадоксальным образом именно это позволяет ей занять позицию защитника по отношению к Машке и примирителя, напоминающего, что есть реалии важнее обид. И такой образ подростка также сущностный признак литературы последнего времени.
Героиня сложной повести Р. Паласио «Чудо» (2012) Оливия, кратко -- Вия, подросток и старшая сестра десятилетнего Ави, страдающего синдромом Тричера-Коллинза (генетическое заболевание, сопровождающее тяжелой челюстно-лицевой деформацией). Не каждому удается сохранить спокойствие и ровное дружелюбие при встрече с Ави, настолько нетипична его внешность. К десяти годам на его счету 27 операций. У него трудности с едой и со слухом. При этом Ави общителен, активен и обладает незаурядным интеллектом. На долю Оливии выпадает понимать, быть чуткой, терпеливой и не жаловаться: «Август -- это Солнце. Мама, папа и я -- планеты, вращающиеся вокруг Солнца. Наши родственники и друзья -- астероиды и кометы, они летают между планетами... Я привыкла к тому, как устроен наш мир, и никогда не возражала» [8, с. 113]. Это первые слова, которые произносит Оливия в повести (Р. Паласио строит ее по тому же принципу полифонии, который мы только что видели у С. Варфоломеевой). Но ее образ выстроен сложнее, чем показывает эта первая саморепрезентация персонажа. Любовь к Ави и страх, что она также является носителем дефектного гена (значит, ей нельзя иметь детей), безусловное принятие Ави с его особенностями, просто как другого человека, и внезапное, ужасающее видение его таким, каким видят чужие, готовность быть всегда второй в поле родительского внимания и заботы -- и горе потери бабушки, любившей больше всех именно ее, Оливию, самостоятельность и потребность в родительской поддержке, трезвое понимание, что свои проблемы несравнимы с трудностями Ави, и раздражение на его обычные мальчишеские капризы -- все это испытывает Оливия в непрерывной смене настроений и фаз собственного личностного развития.
Образ Вии -- это образ глубоко чувствующего подростка с высоким IQ, выросшего в атмосфере ежедневного преодоления и, одновременно, взаимной любви и уважения. И это последнее является неисчерпаемым ресурсом для нее самой, позволяя ей ежедневно совершать экзистенциальный выбор в пользу позиции дающей, принимающей, понимающей зрелой личности, которая не боится собственной «темной стороны», умеет признавать свои слабости и просить поддержки. Оливия, думается, самый динамически сложный, разработанный и убедительный образ сиблинга особого героя в современной детской литературе.
Повесть М. Гончаровой «Тупо в синем и в кедах» (2019) [5] стала лауреатом двух литературных премий в 2013 и в 2017 гг. еще в рукописи. Тематически она принадлежит к блоку «онкологических» книг. Но образ семьи в ней совершенно иной. У главной особой героини Лизы Вернадской, ученицы 11-го класса, есть большая и искренне любящая ее семья: папа, мама, «приемная» бабушка, маленький брат -- и системное рецидивирующее онкологическое заболевание. Глубинная связь Лизы с младшим братом состоит не только в симпатии и привязанности друг к другу. Благодаря рождению брата Лиза жива, потому что в критической фазе рецидива ее болезни только его клетки оказались подходящими для пересадки Лизе, и она признается, что не любит много говорить об этом, но всегда помнит. И это хорошая, жизнеутверждающая память. Превосходящий всякое воображение клубок проблем и подлинного страдания не омрачает ни Лизину экзистенцию, ни каждодневную жизнь ее расширенной, включающей, кажется, даже бабушкиных студентов, семьи. Один из очень важных месседжей повести -- «любовь побеждает не всегда в бою, в самых отягченных обстоятельствах она может пребывать бесконфликтно». Образцом «боевой» любви была Вера из повести С. Варфоломеевой. А в повести «Тупо в синем и в кедах» маленький Миша -- это образ тихой и теплой братской любви, которая обыденна, но всегда рядом и является неоценимым источником сил жить для особой старшей сестры.