Динамика развития образов сиблингов (братьев и сестер особых героев) в детской литературе конца XIX - начала XXI в.
А.Н. Грешных
А.В. Годинер
Аннотация
образ сиблинг детский литература
В статье прослеживается динамика развития образов сиблингов особых героев (особый герой -- персонаж, страдающий каким-либо тяжелым/неизлечимым заболеванием) в детской художественной литературе начиная с рубежа XIX-XX вв. вплоть до настоящего времени. Персонажи-сиблинги исследуются как герои -- спутники протагониста, которые в соответствии с замыслом автора, строят и моделируют среду обитания главного героя, что особенно значимо, когда речь идет о социально острых темах в детской литературе.
Ключевые слова: сиблинги; особый герой; детская литература; психологический ресурс; структура личности.
A.N. Greshnykh,
A.V. Godiner
The Dynamics of Siblings' Images (Brothers and Sisters of Children with Special Needs) Development in Children's Literature of the Late XIX - Early XX Centuries
Annotation
The article traces the dynamics of chracters' with special needs siblings' images development (a character with special needs is a character suffering from some serious/incurable disease) in children's fiction, starting from the turn of the XIX-XX centuries up to the present time. Sibling characters are studied as heroes -- companions of the protagonist who, in accordance with the author's intention, build and model the main character's habitat, which is especially significant when it comes to socially sensitive topics in children's literature.
Keywords: siblings; characters with special needs; children's literature; psychological resource; personality organization.
Слова О. Бухиной: «В безбрежном море современной детской литературы книги, в которых действуют герои-сироты, -- остров немалого размера» [2, с. 170] могут быть отнесены и к книгам, в которых действуют так называемые особые герои -- герои с инвалидностью. Нельзя сказать, чтобы этот остров был terra incognita как для исследователя детской литературы, так и для читателя. Герой-ребенок, бытие которого реализуется в условиях страдания как базового фактора, давно и прочно удерживает позицию в мировой литературе, и русская -- не исключение («Слепой музыкант» В. Г. Короленко, Юлька из трилогии «Дорога уходит вдаль» А.Я. Бруштейн, инвалид Витя в «Цветике-семицветике» В. Катаева). И даже уродливый, молниеносно сломанный и брошенный детьми семейства Штальбаум Щелкунчик, вызвавший жалость только у маленькой Мари, несомненно, входит в этот круг особых героев -- особых не только в своей онтологии физического (или ментального) состояния, но и в своей экзистенции особых отношений с окружающей их действительностью. Они неизменно отторгаются ею -- если не семьей, то следующим кругом (школой, дворовым сообществом и т. п.) -- и почти всегда преодолевают это отторжение.
При этом важнейшую роль в повествовании, строящемся вокруг особого героя, играют персонажи, которых можно было бы обозначить как героев-спутников протагониста. Именно они, в соответствии с замыслом автора, строят и моделируют среду обитания главного героя. И именно их образы обретают сверхзначимость, когда речь идет о социально острых темах в детской литературе, к которым, бесспорно, относится и проблема инвалидности. В условиях базово, изначально осложненных отношений героя с окружающей его действительностью герои-спутники часто выступают своего рода конструкторами этих отношений, взаимосвязей, психологическими зеркалами мира для героя и героя для мира, и т. д.
В нашей статье в фокусе внимания оказывается конкретная группа персонажей такого типа -- это братья и сестры особого героя. Какую роль в повествовании играют именно образы сиблингов? Каковы их функции -- по замыслу автора и в восприятии современного читателя -- внутри нарратива? Как именно эволюционирует образ брата/сестры главного героя, когда им является ребенок/подросток, помещенный автором в ситуацию неразрешимой для него проблемы (тяжелая болезнь, инвалидность), в детской литературе конца XIX - начала XXI в.? Так можно обозначить примерный круг вопросов, помещенный в фокус нашего исследовательского обзора.
XIX в., к сожалению, не дает как таковой репрезентации темы сиблингов особого героя, причем такое положение одинаково в европейской, американской и русской литературе. В нашем распоряжении имеются всего несколько произведений, из них наиболее релевантными теме представляются три повести, в которых представлена интересующая нас конфигурация -- особый протагонист + его сиблинг. Все три строго хронологически, по датам написания и первой публикации, относятся уже к следующему столетию, но все три отражают реалии века предыдущего.
Первая из них -- «Записки маленькой гимназистки» Лидии Чарской (1900). Осиротевшая Леночка Иконина переезжает в семью дяди-генерала, брата покойной матери. В этой семье четверо родных детей, примерных ровесников Леночки; одна из них, Жюли, страдает тяжелой деформацией позвоночника и всей фигуры. Отношения детей складываются трудно: с первых эпизодов встречи автор дает понять, что и между родными братьями и сестрами нет тепла, а преобладает конкуренция за внимание и похвалу родителей. Тем более агрессивно они встречают двоюродную сестру -- дополнительного конкурента. Наиболее жестокое отношение, переходящее в открытую травлю, встречает Лена со стороны именно Жюли, девочки, чья деформированная болезнью внешность во многом обусловила отношение к ней родных. Мать демонстративно не любит ее: в ряде эпизодов видно, как Жюли раздражает мать самим фактом своего присутствия. Родные братья и сестра смотрят на Жюли глазами матери, и девочка растет в убежденности, что весь мир (по крайней мере, ее маленький мир) нацелен лишь на то, чтобы отнять у нее, что бы то ни было. Такая депривация вызывает у ребенка крайнюю озлобленность и агрессию.
Усилиями Жюли травля Леночки распространяется на гимназию, и, так как она выходит за границы семьи, остановить ее уже не может даже внезапное примирение сестер. Развиваясь в полном соответствии с законами жанра и помещая главную героиню на грань если не физического, то, по крайней мере, психологического выживания, нарратив в точке экстремума предоставляет ей возможность выхода (Леночку уже практически усыновляет семья ее единственной гимназической подруги, в которой ее ждут не только благосостояние, но и любовь и принятие). Однако в последнем эпизоде повести Леночка внезапно и решительно отвергает возможность легкого пути и остается в семье дяди. Причиной этого становится неприкрытое горе Жюли при осознании потери общения с Леной и признание, что без Лениной поддержки она снова вернется в состояние ненависти ко всем и ко всему. Леночка фактически оказывается перед собственным чувством долга в сочетании с любовью к своей особой сестре и принимает решение, руководствуясь именно этими чувствами.
«Маленький городок в прерии» Л.И. Уайлдер написана, как и вся автобиографическая серия автора, в 1930-е гг., но действие происходит в 1881-1882 гг., когда Лоре Инглз 14-15 лет. Она вторая из четырех дочерей в семье американских первопроходцев и освоителей Дикого Запада. Ее старшая сестра Мэри, общительная, открытая, способная, собирается стать учительницей, но в возрасте 13 лет теряет зрение в результате осложнений после скарлатины. Теперь она не сможет сделать этого никогда. Максимум ее возможностей в Америке 1880-х гг. -- это стать, вопреки всему, образованным человеком. Но у родителей-фермеров нет средств на восьмилетнее обучение Мэри в колледже для слепых. Согласно мировоззрению Лоры, это означает, что теперь учительницей должна стать она -- социофоб по природе, которая боится людей и подчас не может не только заговорить первой, но даже ответить на приветствие. Объяснение этого долженствования предельно простое, и оно ясно передано в тексте -- эксплицитно и имплицитно, на протяжении всей книги: в семье, где четыре дочери и всего один мужчина -- отец-фермер, заработок учительницы -- серьезная финансовая составляющая. Мэри предстояло стать помощницей родителей и наравне с отцом -- материальной опорой семьи. И Лора, следующая за ней по возрасту, фактически замещает ее на этом пути, отклоняясь, возможно, от собственного. И эта задача -- на грани невыполнимой для Лоры в силу ее особенностей -- не вызывает у нее никаких чувств, кроме осознанного чувства долга перед семьей и сестрой. Этот долг она твердо намерена осуществлять шаг за шагом, даже не рассматривая возможностей другого развития своей экзистенции.
«Таинственный сад» Ф.Э. Бернетт, впервые вышедший в 1910-1911 гг., также сюжетно обращен к более раннему времени -- рубежу веков (действие происходит в Викторианскую эпоху). На первый взгляд, повесть стоит несколько в стороне от интересующей нас проблемы образа сиблингов особого героя. Дело в том, что Колин, по существу, не настоящий инвалид. Его болезнь имеет психоневрологическую природу: он не может ходить не в результате соматического заболевания, а из-за почти материализовавшейся атмосферы страха, захватившей и сформировавшей его личность с младенчества. Он заложник страхов своего отца и собственного истерического невроза. Мэри Леннокс, его двоюродная сестра и главная героиня повести, не инвалид вовсе, хотя ее образ выстроен как образ страдающего ребенка. Но ее страдание, как и Колина, коренится в крайне тяжелом, эгоистичном характере обоих, усугубленном отсутствием любви и внимания со стороны взрослых. Обратиться к этой повести нас побуждает примечательная трансформация образа Мэри как сестры героя в состоянии инвалидности в собственном смысле этого слова (от лат. invalidus -- немощный, бессильный). Встреча с Колином производит на десятилетнюю Мэри сокрушительное впечатление, заставляющее ее впервые в жизни обратить внимание на кого-либо из окружающих, полностью отведя его от себя самой, своих настроений и переживаний. И далее вся сюжетная линия, весь нарратив нацелен на репрезентацию того, как Мэри, сама в этот период обретающая путь к полноте жизни и к радости через заботу о заброшенном саде и дружбу с крестьянским мальчиком Диконом, увлекает на этот путь и Колина. Она совершает это, фактически -- что «не видно» ей внутри нарратива, но хорошо видно читателю вне его -- переступая через себя, через свою замкнутость и социофобию ради того, чтобы помочь немощному брату. И в этом она становится персонажем того же ряда, что Леночка Иконина и Лора Инглз, так как тоже приносит своего рода жертву. Эта жертва -- ее капризы, страх перед людьми и самой жизнью, замкнутость на себе. В результате оба -- Мэри и Колин -- обретают подлинную жизнь, наполненную эмоциями, общением и переживанием радости бытия.
Подводя промежуточный итог анализа образа сиблингов особого героя в детских книгах конца XIX в., можно отметить, что сам фактор инвалидности героя действует в ней как месседж memento mori: он напоминает о том, что мир не всегда красив, силен и благополучен. Этот месседж воспринимается братом/сестрой как вектор жертвенного пути: Леночка Иконина жертвует своим благополучием, прежде всего психологическим, и не уходит туда, где ее страданиям настанет конец. Напротив, она остается там, где ей самой придется быть поддержкой и ресурсом для других. При этом читателю ясно, что ее семья, как и атмосфера в гимназии, не изменятся волей автора «в один день», -- не случайно Л. Чарская оставляет финал открытым. Но она осознает себя самое именно как опору и ресурс для Жюли. Сходным образом выстроен образ Лоры рядом с ее ослепшей сестрой Мэри и образ Мэри Леннокс, которая переживает внутренний рост и освобождение, осознав себя как опору для брата.
Существенно меняется картина в детской литературе, созданной в середине ХХ в., но обращенной к реалиям межвоенного периода. Не претендуя на относительно всеобъемлющий характер обзора темы, в качестве наиболее репрезентативных мы выделяем две повести Дж. Литтл: «Неуклюжая Анна» (1972; события датируются 1933-1934 гг.) и «Слышишь пение?» (1977; события 1938-1939 гг.).
Как хронологически, так и культурно-мировоззренчески, эти книги являют собой своего рода мост между двумя реальностями -- до войны и после войны, где само слово «война» терминологично, не требует комментариев, так как среди читателей нет ни одного, кому было бы не ясно, о какой именно войне идет речь. Это придает культурологическому и психологическому содержанию нарратива Дж. Литтл невероятную сложность. Обе повести являются отчасти автобиографическими и вводят читателя в довоенную ситуацию в обществе, таким образом, представляя собой своего рода воспоминание. Но они же написаны уже изнутри и с позиции мира послевоенного, имеющего опыт Холокоста и Нюрнберга, мира, который ценой, по сей день не переосмысленной в полной мере, пришел к осознанию того, что достоинством обладает любой человек, даже физически поврежденный природой.
В пространстве пересечения довоенного и послевоенного социального и индивидуального сознания и конструируется художественная реальность повестей Дж. Литтл. Но наиболее примечательным является то, что в этих повестях, адресованных преимущественно детям, отражаются динамические изменения социальной ментальности в отношении самого героя с инвалидностью и его окружения, прежде всего -- именно сестер и братьев. Посмотрим на конкретные векторы этих перемен внутри сюжета: девятилетняя Анна растет в Германии начала 1930-х гг. и образ ее с самого начала повести представлен как образ страдающего и крайне растерянного ребенка. Природа ее растерянности -- в непонимании сути собственного страдания: почему мать, братья, сестры и учителя в школе никогда не довольны ею? Почему она вызывает только насмешки и критику? Почему она не может ни правильно накрыть на стол, ни читать, как все ее сверстники? Читателю очевидно, что в Анне есть нечто, невидимое ни ему извне, ни героям нарратива изнутри. Таким образом, Анна терпит жесткую депривацию со стороны братьев, сестер и матери (с их стороны ей не достается в буквальном смысле ни одного теплого слова), не говоря уже о школе. Только отец и учительница пения видят ее саму, а не ее неуклюжесть на грани патологии.
Сущность проблемы обнаруживает себя, лишь, когда семья эмигрирует в Канаду, так как отец Анны не приемлет идеологии национал-социализма: при обязательном медосмотре перед школой (в Германии 1930-х гг. оказывается, такой практики еще не существовало!) выясняется, что Анна -- слабовидящий ребенок, проще говоря, почти слепая. Семью постигает шок: они просто не знали, что такое случается в реальной жизни, в их жизни. Слепота, как и иные формы инвалидности, это нечто, что изымает человека из общества нормы. Не случайно в Германии ни одному из взрослых даже не пришло в голову, что девочка может плохо читать из-за плохого зрения: это служит косвенным указанием на то, что никто из них не сталкивался с такими людьми до появления в семье и в школе Анны, то есть человек с инвалидностью выпадал из социальной реальности очень рано и практически безвозвратно. Братья и сестры словно перестают замечать Анну: изводить и обзывать ее теперь, кажется, нельзя, а по-другому отношения с ней попросту не построены, и взрослые, будучи растерянными (поход дочери в специальный класс для слабовидящих детей сам по себе видится им социальной катастрофой), не помогают детям построить отношения по-новому.