Второе издание романа появилось лишь почти 60 лет спустя [Duras 1879]. Автор предисловия к нему, Октав Юзан, начинал его цитатой из Сент-Бёва:
Если есть какие-то книги, которые люди, имеющие досуг и стремящиеся себя образовывать, любят каждый год перечитывать хотя бы один раз и которые они в своей памяти хотят прочувствовать так, как мы вдыхаем запах цветущих сирени или боярышника, то Эдуард несомненно является одной из таких книг [Uzanne 1879: i] (ср. [Sainte-Beuve 1870: 62]).
Противопоставляя уже к тому времени забытое сочинение «уродливой литературной фотографии» (имелся в виду популярный тогда натурализм), О. Юзан предлагает вспомнить роман «Эдуард». Произведение, заслуживающее внимания во многих отношениях, несущее отпечаток того периода, когда литература была «правильной и честной, а ее, может быть, даже чрезмерный идеализм и сентиментальное безумие открывали новую эпоху» [Uzanne 1879: v].
При этом примечательно, что критик конца века противопоставлял роман Дюра не только современному натурализму, но также и той «слишком германской эстетике», которая наложила свой отпечаток на романистов начала XIX в. -- Крюднер, Радклиф, де Сталь, Суза, герои романов которых «более влачат свое существование, нежели живут», в которых любовь есть «томная болезнь» и в которых полностью отсутствует «кипение мужских страстей», а герою потребно десять глав описаний, прежде чем он решится на поцелуй. Это -- болезнь Дельфины, Рене, героев одноименных романов, которые сама госпожа де Дюра «обожала». Но роман «Эдуард» критик вписывает в иную традицию: Вертера, Чайльд-Гарольда, Обермана, видя в нем уже продукт иной эпохи -- периода Реставрации, когда на смену описанию болезненных и томительных, лишенных чувственности страстей приходит анализ охваченного любовью человеческого сердца. Эпиграф из Т. Тассо «Brama assai, poco spera, e nulla chiede» («Он желает многого, слабо надеется и ничего не просит»), -- вот девиз, который «можно было бы поместить на любовное знамя Эдуарда <.. .> вот великая и боязливая страсть, переданная несколькими словами. Это крик Олиндо, любовника Софронии Влюбленные, история которых рассказана в «Освобожденном Иерусалиме» Торквато Тассо., но это также страшный вопль души страдающей и бессильной перед этой губительной иерархией высших классов, когда происхождение становится непреодолимой пропастью между представителями социальных сословий» [Ibid.: vii].
Подчеркивая «рафинированный идеализм страдающего сердца», каковым наделяет Дюра своего героя, О. Юзан, как когда-то и Сент-Бёв, возвращает читателя к житейской подкладке романа -- тому опыту социального неравенства, который Дюра пережила в своей семье [Ibid.: ix]. И в финале задается вопросом:
Описывала ли госпожа Дюра c натуры [букв. «с лету»] отчаяние несчастливца, достойного сожаления, или же воображение позволило ей уже позже проникнуть в душу безнадежно влюбленного, однако очевидно, что инкубационный период этого произведения был длинным. Чтобы такое изобразить, нужно рожать в слезах и со всей искренностью убаюкивать ту жестокую боль, которую произвела она на свет [Ibid.].
Нам доподлинно неизвестно, что конкретно произошло между Кларой Дюра и Дени Бенуа. Известен лишь внешний финал этой истории: 31 августа 1819 г. Клара де Дюрфор (1799-1863), младшая дочь пэра Франции Амеде-Бретань-Мало де Дюрфор и герцогини де Дюра, вышла замуж за Анри-Луи де Шастеллю (Chastellux, 1786-1863), третьего секретаря французского посольства в Риме (1814), который в 1817 г. стал секретарем французской миссии в Берлине и которому по случаю его женитьбы на Кларе де Дюрфор Людовик XVIII пожаловал 15 августа 1819 г. наследственной титул маркиза де Дюра(с)-Шастелюкс (объединив тем самым обе фамилии), а в день свадьбы (31 августа) -- персональный титул герцога де Розан-Дюра (согласно патенту короля он должен был стать преемником своего тестя) и так называемые почести Лувра (honneurs du Louvre Почести Лувра -- почетное отличие, которое двор (король) предоставлял принцам крови, иностранным принцам, пэрам Франции, кардиналам, титулованным герцогам и т. д. Заключалось оно, в частности, в именовании королем бенефициара этой почести своим кузеном и в праве подавать карету прямо во двор королевского дворца.). В 1822 г. герцог де Розан будет сопровождать герцога де Монморанси в его посольской миссии в Вене.
Несколько лет назад потомки семейства Розан-Дюра выставили на аукционе 11 писем отца и сына Бенуа к герцогине де Дюра, относящиеся к периоду 1818-1820 гг., т е. ко времени до и сразу после свадьбы ее дочери, оправленных из их имения Ламот-Барасе близ Дюрталя (долина Луары), из Шатобриа- на и -- последние -- из Франкфурта. Фрагмент одного из этих писем был уже процитирован в самом начале статьи.
Казалось бы, именно они могли бы приоткрыть завесу -- ту реальность, которая скрывалась за романом, пять лет спустя появившемся из-под пера герцогини. Письма на первый взгляд сдержанные и уклончивые. В них много выражений благодарности герцогине за различные оказанные ею благодеяния, восхищения ею, кажется даже непритворные. Немало в письмах разговоров о политике: Бенуа-отец рассказывает о применении в Дюртале Ланкастерской системы, осуждает кампанию, развернувшуюся против свободы прессы («А потом журналы!!! Все участвуют в заговоре против этой бедной свободы прессы: с ней поступают, как поступили с монархией; ее обыскивают, чтобы опозорить и потерять. Мы боремся с фуриями, забравшимися на колокольню» -- письмо от 17 августа 1819 г.). Он критикует министерские игры и жалуется на то, что ему отказано в государственной пенсии «после 19 лет честной службы» («Это и есть реальность страны, в которой судьбы трона и людей разыгрываются в крупной игре министериализма (ministerialisme)» -- письмо от 20 августа 1818 г.). То, что он позволяет себе жаловаться, сокрушает его, и это также часть риторики, определяющей его переписку с герцогиней («И вот я уже говорю с вами целый час о себе, и все для того, чтобы пожаловаться! Мне, уверяю вас, очень стыдно. Это и есть результат одиночества, которое заставляет людей нередко сосредоточиваться на том, что им ближе всего», -- пишет он в том же письме).
В пандан отцу Бенуа-младший (Дени) защищает шуанов, задержанных в Алансоне. Он делится с герцогиней своими впечатлениями о литературе -- о романах г-жи Жанлис, о Вовенарге и Байроне. В сентябре, получив сообщение о своем назначении секретарем посольства в Берлине, он благодарит герцогиню, которая также приложила руку к этому назначению. В письме из Франкфурта от 8 января 1820 г. Дени рассказывает о дне, проведенном с Шатобрианом, собирающемся сопровождать короля Пруссии на конгресс в Лайбах.
Что касается той любовной драмы, которую его корреспондентка совсем скоро положит в основу своего романа, то до поры до времени лишь отдельные проговорки отца и сына в письмах позволяют о ней догадываться. Порой сама фигура умолчания становится сюжетом, как в первом из писем Бенуа-отца от 15 июля 1818 г.:
Но тщетно я бы пытался рассказать вам то, о чем так больно с вами не говорить: я осмелюсь верить, что о большей части того вы догадываетесь: есть чувства, о которых мы с гордостью можем сказать, что имели честь разделять их с вами, существует определенная общая мера для людей и для событий, позволяющая нам заранее знать, что мы думаем об одних и тех же вещах Здесь и далее цитируются письма отца и сына Бенуа к герцогине Дюра, находящиеся ныне в собрании «Collection Eric Plouvier / Domaine de Tremigon»: Benoist d'Azy D., Benoist Ch.-V. Lettres a Cl. De Duras (1818-1820)..
Первое из писем Дени Бенуа (от 6 ноября 1818 г.) тоже еще не содержит в себе ничего «компрометирующего» и даже, наоборот, позволяет предположить скорее идиллические отношения с семейством де Дюра:
Без вас, мадам, нам было бы очень грустно возвращаться в Париж, чтобы возобновить ту жизнь, которая напоминает постоянный визит и которая не всегда является визитом на улицу де Варенн; к тому же мы не без сожаления оставляем этот добрый край, где все придерживаются единого мнения, где чувствуешь свободу, спокойствие, тишину несмотря на все, что делается, чтобы их нарушить.
И только сообщив герцогине ряд политических новостей и перейдя к теме болезни, ее постигшей, Дени Бенуа произносит фразу, инкорпорированную в замысловатый риторический пассаж сочувствия, которая заставляет думать, что в это момент его занимает не только беда его корреспондентки:
Если бы мы могли позволить себе роптать на провидение, то лишь за то, что оказываемся обречены на постоянную боль. И все же необходимо, чтобы мы хоть частью своего существа приобщились к уделу человеческих страданий (6 ноября 1818 г.).
Иносказательно-выразительно следующее письмо Дени Бенуа от 9 февраля 1819 г.:
Я сказал вам, что буду печален, и вижу, что становлюсь даже еще печальнее, чем предполагал. Вокруг меня все здесь печально: со всех сторон я вижу людей, которых люблю, огорченными или несчастными: мне самому кажется, что я начинаю привыкать к долгому отсутствию, с которым я смирился, и было бы очень глупо для моего бу-
дущего, если бы я нашел что-то, что способно было бы его заменить.
Не говорите этого моему отцу, потому что он решит, что я несчастен.
Если я получу то, чего мы хотим, ничто не сможет причинить мне большую боль. Я понимаю, что не прав, боясь подобного будущего. Я был избалован жизнью; я был слишком счастливым, и нужно, чтобы я еще вращался несколько лет в мире, прежде чем подумаю об отдыхе. Зачем? не знаю, но какое это имеет значение, поскольку то мой долг. Вам знакомо это прекрасное и трогательное выражение резиньяции святого Иеронима, который в конце долгой жизни, исполненной боли и страданий, все еще говорил non recuso laborem Не отказываюсь трудиться (лат.)..
Я не отказываюсь от новых бед. Было бы смешной пародией, если бы я сказал это, но все же мы все должны через нечто подобное пройти...
Примечательным иносказанием становится и разговор Дени с герцогиней о литературе, в частности, о романах г-жи Жанлис, которые он осуждает (и можно догадаться почему):
.и я чувствую к своему стыду, что мое мнение о мадам де Жанлис не изменилось и не стало менее твердым. Недостаточно изображать персонажей как портреты, необходимо рисовать или порок, или добродетель, или чувство, или сильный характер, или же, наконец, мир реальный и реалистичный (vraisemblable). Зачем рисовать любовь, если хочешь показать ее мощь в одних лишь преступлениях.
Романам Жанлис он предпочитает роман леди Каролины Лэм «Гленар- вон», прототипом главного героя которого был Байрон, и даже сам задумывается о возможности написать с в о й роман:
Согласитесь, что Гленарвон в сто раз выше. Вы простите меня за суровость суждений, поскольку не признаете во мне хорошего судью; вы видите во мне дилетанта. Если бы у меня было воображение, то я бы сочинил роман, чтобы лучше в том убедиться; теперь же, если я что-то и сочиню, то думаю, что это будет почти так же весело, как Юнговы Ночи Поэма Эдуарда Юнга «Жалоба, или Ночные размышления о жизни, смерти и бессмертии» («The Complaint, or Night Thoughts on Life, Death, and Immortality», 1742-1745). (9 февраля 1819 г.).
А между тем 31 августа празднуется свадьба Клары, которая окончательно перечеркивает все надежды Дени Бенуа (которых, впрочем, и до того уже не оставалось). Но неожиданно в первом же письме, которое Дени Бенуа адресовал мадам де Дюра после события (письмо от 22 сентября 1819 г.) он предстает словно перерожденным:
Как же вы добры, Мадам, что посреди всего и всех замечательных вещей, которые сейчас с вами происходят, вспоминаете о бедном изгнаннике, который часто думает о вас, но едва ли осмеливается напомнить вам о себе. <.> Уверяю вас, Мадам, что мы очень часто го- ворим о вас, и мне не нужно говорить вам, что мы были очень заняты тем, как решилась судьба вашей дочери. Если среди стольких новых интересов для нее она оставит небольшое место для тех, кого она соблаговолила одарить хотя бы немного благосклонностью, скажите ей, что мы молимся Богу за ее счастье, потому что в нем заключено все же самое лучшее из всех воспоминаний. Вас же мы поздравляем от всего сердца, потому что я хорошо знаю, что для вас значит счастье вашей дочери.
Собственно, именно в этом письме появляется фраза, которую мы процитировали в начале статьи и которая кажется не слишком естественной для недавно еще пылко влюбленного: «...нет ничего хуже, чем обнаружить, что другой взял на себя труд докончить роман, начатый тобой, и тем не менее я смирился с моей участью, не испытывая особого сожаления».
Однако стоит вчитаться в контекст, как мы увидим, что отказ этот мастерски вмонтирован на самом деле в квазилитературную цепочку аллюзий -- историю леди Каролины Лэм (само олицетворение отверженности -- это ее любовь отверг Байрон), ее роман «Гленарвон», в котором Байрон играет словно не свою роль (а ведь только недавно Дени об этом романе достаточно высоко отзывался), что и звучит косвенным предупреждением: «не в свои сани не садись».
Дени Бенуа пишет:
Вы слишком добры, чтобы интересоваться тем небольшим раздражением, которое вызвал у меня Гленарвон: на самом деле нет ничего хуже, чем обнаружить, что другой взял на себя труд докончить роман, начатый тобой, и тем не менее я смирился с моей участью, не испытывая особого сожаления, мне только любопытно, какое применение было найдено словам бедной леди Лэм; я, так же как и вы, не люблю имитацию, я читал далее об этом лорде Байроне, и в конце концов мне стало его почти жалко, а потом и страшно. Я же начинаю находить, что слишком долгое время провел вдали от города, где сожалею только об одной улице де Варенн. Без этого моя деревенская жизнь была бы очень забавной, и я тем более радуюсь, что не преуспел в том, чего желал с таким безумием. Я совершил прекрасную поездку в Бретань. И я вспоминал вас, находясь в ваших краях.
Очевидно, что к осени 1819 г. в состоянии Дени Бенуа происходит перелом: на смену ощущению тщеты всего сущего приходит мысль о необходимости не только резиньяции (это отчасти было и прежде), но и понимание того, что каждый должен «писать» в своей жизни именно свой роман. После этого в жизни Дени и в самом деле все налаживается: он получает место во французской миссии, два года спустя удачно женится, а в одном из своих последних писем герцогине Дюра уже без обиняков резюмирует то, что произошло: