Бремя войны: солдаты и рождение социального конфликта в 1917 году
Тарасов Константин Андреевич - канд. ист. наук, науч. сотр., Санкт- Петербургский институт истории РАН; доц., Санкт- Петербургский государственный электротехнический университет «ЛЭТИ» им. В. И. Ульянова (Ленина); ст. преп., Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург, Россия)
Аннотация
Статья посвящена исследованию вопроса о справедливом распределении среди населения тягот от участия России в Первой мировой войне. Основное внимание уделяется дискуссиям в солдатской среде Петроградского гарнизона в первой половине 1917 г. В тот период недовольство балансом между теми, кто идет на фронт, и теми, кто остается в тылу, стало возможным выражать открыто. К 1917 г. людские резервы Российской империи были практически исчерпаны.
В то же время значительная часть населения пользовалась отсрочками от несения службы в действующей армии. После революции военнослужащие, многие из которых уже побывали на передовой и получили ранения, требовали, чтобы в первую очередь с новыми пополнениями шли солдаты, служившие в тыловых подразделениях. В эту категорию попадали новобранцы, солдаты вспомогательных команд, писари, офицеры и кадровый состав, занимавшийся обучением в запасных батальонах. К лету появились требования о мобилизации бывших полицейских, дезертиров и всех, кто легально или нелегально пользовался отсрочками от службы в армии. В конце концов стихийно родился лозунг «Буржуазию в окопы!». Он подразумевал отправку на фронт всех, кто наживается на войне, оставаясь при этом в тылу. Распространение этого лозунга говорит об усвоении солдатами языка классового антагонизма, имевшего значение для эскалации гражданской войны. Требования были обращены к государственным структурам, молчание которых приводило к стремлению солдат реализовать «мобилизацию» самостоятельно.
Сведения об авторе: Тарасов К. А. -- канд. ист. наук, науч. сотр., Санкт-Петербургский институт истории РАН; доц., Санкт-Петербургский государственный электротехнический университет «ЛЭТИ» имени В. И. Ульянова (Ленина); ст. преп., Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург, Россия);
Ключевые слова: революция, Первая мировая война, гарнизон, мобилизация, армия, Временное правительство.
Abstract
The article examines the distribution of burdens from Russia's participation in the First World War. During this period, dissatisfaction with the balance between those who went to the front and those who remained in the rear could be expressed openly. By 1917, the human reserves of the Russian empire were practically exhausted. At the same time, a large part of the population enjoyed deferrals from serving in the army. After the revolution, servicemen, many of whom had already been on the front line and were wounded, were very active. They demanded that soldiers who served in rear units should go first with new reinforcements. This category included new recruits, soldiers of auxiliary troops, military clerks, officers, and all ranks who were involved in training in reserve battalions. By the summer of 1917, soldiers demanded the mobilization of former policemen, deserters, and everyone who legally or illegally used deferrals from military service. In the end, the slogan “The bourgeoisie to trenches!” was born spontaneously. This meant sending to the front all who profited from the war by remaining in the rear. The spread of this slogan speaks of the assimilation of the language of class antagonism by soldiers. It also became important to the escalation of civil war. The demands were directed to the state authorities whose silence led to soldiers' desires to implement “mobilization” on their own.
The research was supported by Russian Science Foundation (project No. 20-18-00369 “The processes of legitimization of violence: conflict cultures in Russia and the escalation of Oivil War”).
Author: TarasovK. A. -- PhD in History, Research Fellow, St. Petersburg Institute of History of the Russian Academy of Sciences; Associate Professor, St. Petersburg State Electrotechnical University; Senior Lecturer, National Research University “Higher School of Economics” (St. Petersburg, Russia);
Keywords: Revolution, First World War, garrison, mobilization, army, Provisional Government.
Подпоручик В. Б. Станкевич, активный деятель периода революции 1917 г., признавая широкую общественную инициативу, многочисленные и разнообразные пожертвования для фронта в годы Первой мировой войны, тем не менее делал вывод: «Но все это не выходило из рамок обслуживания армии, содействия, помощи, почти укладывающихся в формулу благожелательного нейтралитета. Война была воспринята как важное и нужное, но все же чужое дело»1. Практически о том же писал бывший генерал-квартирмейстер штаба верховного главнокомандующего Ю. Н. Данилов. Он, также отдавая должное деятельности общественных организаций, признавал, что «страна продолжала жить своею особою жизнью, далеко отличною от жизни в суровых условиях военного времени»2.
Удивительное единодушие офицера военного времени и кадрового генерала-генштабиста позволяет нам увидеть одну из важных проблем периода Первой мировой войны -- проблему справедливого распределения бремени военных усилий. Исчерпание патриотической мобилизации первых месяцев кровавых сражений, неудач и отступлений во всех воюющих странах привело к попыткам населения отстраниться от войны. В свою очередь, это ставило перед правительствами и армейским командованием задачу поиска новых мотиваций и способов организации для продолжения военных усилий (ремобилизации)3.
В первые два года войны была уничтожена значительная часть кадровой армии и подготовленных за предыдущие годы резервов. Начался призыв людей, не проходивших военной подготовки. Можно говорить о том, что к середине 1916 г. людские ресурсы Российской империи оказались практически исчерпаны4. Однако это совсем не означало, что все военнообязанные находились на передовой. За время войны отсрочки получили 2,5 млн чел., работа которых признавалась так или иначе нужной для обороны5. В последнее время вышло множество исследований, посвященных разным регионам страны и показывающих, насколько распространенным было уклонение от фронта с использованием подобных отсрочек. Некоторые предприимчивые жители с помощью взяток или связей приписывались к предприятиям, работавшим на оборону, к Союзу городов или Земскому союзу, получали возможность служить в нестроевых ротах или в канцелярии запасных полков6.
Такая ситуация встречала негативное отношение со стороны семей мобилизованных на фронт, причем недовольство касалось как тех, кто откровенно нарушал закон, оставаясь в тылу, так и тех, кто пользовался отсрочками вполне легально7. Значительная часть крестьянских жалоб и прошений властям, касавшихся военных вопросов, была посвящена именно доносам на уклонение от воинской повинности. Исследователи, обращавшиеся к подобным источникам, понимают это как требование равенства разделения общих тягот между населением. Нарушение такого порядка понималось как большая несправед- ливость8.
Примерно ту же картину описывают исследования корреспонденции с фронта. Согласно выводам А. Б. Асташова, особую ненависть солдаты питали к «окопавшимся», т. е. ко всем, кто по каким-то причинам избег попадания в окопы («устраивались на всевозможные заводы военно-промышленного назначения, пристраивались к делу по снабжению армии, поступали во всевозможные организации по обслуживанию армии, в санитарные, инженерно-строительные, питательные отряды, попросту откупались и пристраивались к тыловой жизни»9). Отдельно автор отметил нелюбовь военнослужащих к полицейским чинам за взяточничество, большие оклады и право не ехать на фронт10. По мнению А. Б. Асташова, солдат возмущало в первую очередь поведение «тыловых мародеров». В эту категорию попадали те, кто так или иначе выигрывал от войны: инженеры, банкиры, капиталисты, помещики и другие «богатеи», торговцы и спекулянты11. Сюда же относили евреев как «виновников» дороговизны12. Дж. Санборн показал, что в некоторых случаях предубеждение по отношению к другим этническим группам (немцам-колонистам, мусульманам Кавказа) основывалось на их праве не служить в армии13. Анализ тематики солдатских писем, проведенный О. С. Поршневой, свидетельствует: переломным в поиске внутреннего врага стал конец 1916 г. В тот период резко возрастает число писем с указанием на то, что война ведется в интересах буржуазии и чиновников, которые наживаются на дороговизне14.
Итак, использовавшийся в предреволюционной пропаганде образ общих военных усилий фронта и тыла, национальной солидарности15 вызывался как раз их нехваткой. Несмотря на некоторые очевидные успехи ремобилизации российского общества и армии после военных неудач 1915 г16, проблема восстановления единства (union sacree, Burgfrieden) сохранялась.
Новые попытки ремобилизации начались после Февральского восстания. Этот период, как менее изученный, уместно рассмотреть подробнее на примере локального материала, в частности Петроградского гарнизона. С одной стороны, Петроград можно назвать уникальным случаем из-за статуса имперской столицы и наличия в нем гвардейских запасных батальонов, которые комплектовали элиту русской армии. С другой стороны, гарнизон, насчитывавший с окрестностями около 300 тыс. военнослужащих, имел во многом типичный для тыловых подразделений состав.
Петроградские запасные воинские части, как и по всей России, состояли из очень разнородных элементов. Ядром их являлся кадровый состав, т. е. ефрейторы, унтер-офицеры довоенной подготовки, которые занимались обучением новобранцев. В гвардейских пехотных запасных батальонах их насчитывалось обычно 258 чел.17 Примерно половину из них призвали из запаса, и они не были на передовых позициях18.
Переменная часть полка или батальона состояла из новобранцев разных возрастов, причем молодых призывников поступало с каждым годом все меньше19. Одно из последних крупных пополнений Петроградского гарнизона в августе 1916 г. состояло из старших возрастов ратников II разряда, т. е. тех, кто в мирное время не проходил военной службы20.
Особой категорией тыловых гарнизонов были «эвакуированные» -- так называли фронтовиков, оправившихся после ранения или болезни и направленных в запасные воинские части, чтобы с первыми пополнениями вернуться в строй. Из них формировали отдельные роты и размещали подальше от остальных солдат. Подобные меры, по словам военного командования, объяснялись их «сравнительной распущенностью и недисциплинированностью и необходимостью обращать особое внимание на их боевую подготовку и выучку»21.
Солдат запасного батальона Литовского полка вспоминал: «Эвакуированных всячески торопились сбыть в действующую армию. Несмотря на большой запас в батальоне молодых и ратников, не говоря о кадрах, продолжавших “воевать” в батальоне по два года и более, в каждую маршевую роту прежде всего зачислялись “обстрелянные”»22. Это свидетельство подтверждается статистикой по 19-й пехотной запасной бригаде, дислоцированной в Петрограде и его окрестностях. В конце января 1916 г. в четырех пехотных запасных полках числилось 13 689 «эвакуированных», годных к строю23. Уже к концу апреля того же года осталось лишь 1893 военнослужащих той же категории24, а к концу августа -- всего 209 чел.25 Далее численность «эвакуированных» снова начинает расти, достигая к декабрю 1916 г. 2203 чел.26 Накануне Февральского восстания в Петрограде, 25 февраля 1917 г., в 19-й пехотной запасной бригаде насчитывалось 7830 «эвакуированных»27. Для событий 1917 г. эта категория военнослужащих наиболее важна, поскольку исследователи тыловых гарнизонов особо выделяют их активность28.
Наконец, обслуживание запасных батальонов велось силами нестроевой части, насчитывавшей от нескольких десятков (58 -- в Преображенском, Егерском, Литовском, 61 -- в Кексгольмском батальонах) до нескольких сотен человек (498 -- в Гренадерском, 235 -- в Волынском, 226 -- в Семеновском батальонах)29. Они пополнялись военнообязанными, непригодными для несения строевой службы. Сюда же можно добавить музыкальные команды, полковые хоры, канцелярии и пр., которые также не подразумевали отправку на фронт.
Уже первые призывы Временного правительства были обращены к теме объединения общих усилий для победы. Так, в обращении, опубликованном 10 марта 1917 г., развивалась мысль, что перед лицом военной опасности «единство, организованность и свободная власть могут спасти положение»30. «Пусть каждый займет свой пост. Солдат в строю, рабочий у станка, торговый люд у своих заведений, офицеры во главе своих войск», -- гласил призыв31. Агитацию в подобном духе вели круги, связанные с военным министерством32.
Откликом на кампанию можно считать один из наиболее популярных лозунгов, который выбрали запасные воинские части для плакатов своих манифестаций, приветствующих новые власти. Он гласил: «Солдаты -- в окопы, рабочие -- к станкам»33. Суть лозунга сводилась к необходимости восстановления нормальной жизни после Февральского восстания. Военнослужащие должны были вернуться в казармы и приступить к занятиям, а рабочие -- окончить стачку и продолжить производство всего необходимого для фронта. Однако руководители Петроградского совета воспринимали данную агитацию не как стремление к национальному единению, а как попытку вбить клин между двумя главными революционными силами, натравить солдат на рабочих, которые вели в то время борьбу за введение 8-часового рабочего дня34.
Официальная советская газета «Известия» писала: «Но за последние дни начинают проявляться мелкие трения между рабочими и солдатами. Рабочие обижаются на будто бы безучастное отношение солдат к вопросам экономической борьбы пролетариата с капиталистами. Солдаты выражают неудовольствие на рабочих за то, что те будто бы недостаточно энергично работают на оборону и мало будто бы заботятся о солдатских и крестьянских нуждах»35. По воспоминаниям социал-демократа Н. Н. Суханова, ситуация была более острой: «И в 20-х числах [марта] на всех перекрестках, в трамваях, в любом общественном месте можно было видеть рабочих и солдат в последних градусах нервного раздражения, сцепившихся между собою в неистовом сло-весном бою»36. В конце концов члены Петроградского совета начали активную контрагитацию, в течение 10-15 дней устраивая митинги для солдат, объезжая казармы и опровергая клевету на рабочих37. Результатом этой работы стали резолюции различных запасных полков Петрограда с протестом против попыток посеять недоверие между рабочими и солдатами38.
Идея общих усилий перед лицом военной угрозы также осложнялась гарантией «неразоружения и невывода» полков столицы, принимавших участие в Февральском восстании. Такое обещание было дано в декларации Временного правительства 3 марта 1917 г. Однако в начале апреля в запасные батальоны Петрограда стали обращаться делегаты с фронта с просьбой возобновить отправку пополнений. Назревал серьезный конфликт между фронтовыми и тыловыми частями. После серьезной дискуссии в солдатской среде столицы все-таки была принята резолюция Петроградского совета о возобновлении посылки маршевых рот, но только под его контролем39.