Нетленность -- один из показателей святости жизни, и этот показатель сложился задолго до петровской церковной реформы32. Постепенно в народном сознании этот показатель святости стал основным. Пахомий Логофет в 1472 г. при перенесении мощей митрополита Петра писал, что последнего «обрели в теле», т. е. он был нетленным, и как укоризна современникам звучит: «Занеже кой толко не в теле лежит, тот у них свят»33. Эта цитата наглядно показывает, что нетленность -- это факт «народного православия», а не рационалистических представлений петровского времени; о «значимости нетления мощей для народной культуры» пишет и современный ученый34.
До революции церковные власти в России хорошо понимали, к какому «соблазну» могут привести «неправильные» -- с точки зрения «народного православия» -- мощи. Именно поэтому Синод запретил перенос мощей Стефана Пермского из Москвы в Пермь, несмотря на многочисленные просьбы местных жителей (внушительный фолиант, содержащий множество подписей под текстом с просьбой перевести мощи, хранится в архиве Синода). Но мощей святого в привычном смысле слова в месте погребения не оказалось: в земле находились только разрозненные кости, идентифицировать которые не было никакой возможности. Поэтому церковные и светские власти поспешили спустить дело о переносе мощей святого на тормозах, чтобы не создавать условий для конфликта35.
В октябре 1906 г. в Ниловой пустыни в Тверской губернии во время богослужения к мощам подошла женщина, мещанка города Устюга, 88 лет от роду. Она попыталась приложиться к святыне, облокотилась на край раки, «которая, не будучи прикреплена к своему постаменту, накренилась набок, потеряла равновесие, упала и накрыла собой старуху». Старуха, находясь под ракой, закричала: «Братия, спасите меня». Духовенство и народ, как сообщал отчет о данном происшествии, были «в страшном испуге». Богослужение прекратили, и народ был «немедленно удален» из церкви36. Для освидетельствования мощей создали специальную комиссию. Однако сами мощи, зашитые в схизму, комиссия раскрывать не стала. Показательно, что после падения раки все присутствующие были срочно удалены из храма, словно представители духовенства чего-то боялись и стремились максимально ограничить круг посвященных в знания о реальном состоянии мощей.
Отдельные случаи глумления над мощами зафиксированы еще до прихода большевиков к власти. Арсений (Стадницкий) отмечал в своем дневнике: на Поместном соборе сообщалось о том, что двое мужчин в солдатской форме «сбросили покровы раки патриарха Ермогена (Гермогена), а затем начали срывать одежды»37.
Все же это были единичные «низовые» инициативы, новые власти требовали соблюдения определенной процедуры. Вскрытие мощей производилось, как правило, самим духовенством в присутствии представителей властей, прессы и медицинских работников, приглашаемых для освидетельствования состояния останков. Данные, выявленные в ходе вскрытия, документировались, производилось фотографирование, а иногда и киносъемка. Уже первые вскрытия дали буквально шокирующие результаты, которых, видимо, не ожидали даже церковные деятели и на которые так надеялись убежденные атеисты. В гробницах святых часто находили разрозненные кости, в отдельных случаях полусгнившие скелеты, а иногда -- восковые куклы, тряпки, вату, гвозди, сапоги, даже женские чулки.
Узнав о первых результатах вскрытия, патриарх Тихон конфиденциально разослал по епархиям указ «об устранении поводов к глумлению и соблазну в отношении св. мощей». Он требовал изъять из гробниц святых все не имеющие отношения к останкам святых предметы38. Распоряжение патриарха, даже если оно и выполнялось, не меняло сути дела: действительно нетленных мощей было мало, а если они обнаруживались, то власти, ссылаясь на научную экспертизу, объясняли это естественным действием природной среды, в которой было захоронено тело праведника. «Мумифицированные», как тогда писали, тела стали экспонатами специальной выставки39.
После вскрытия останки, как правило, там же, в церкви, выставлялись на всеобщее обозрение, дабы продемонстрировать народу тот «обман», которым пользовалась церковь на протяжении «сотен лет». Ажиотаж, поднятый вокруг вскрытия, был огромен, посмотреть на «мощи» выстраивались большие очереди. Удовлетворить свое любопытство желали люди самых разных социальных слоев и политических взглядов40.
Профессор Ю. В. Готье, посетивший Троицкую лавру, приложившись после службы к «обнаженному скелету» Сергия Радонежского, ошибочно считал, что инициатива не прятать останки под покровами принадлежит церкви, и положительно оценивал это: «Даже врачи признали скелет лежавшим 500 лет, а найденные волосы седыми, но пожелтевшими от времени. Таким образом, наши попы взялись за ум и оставили мощи незакрытыми, правильно хотят показать: глядите -- мы не скрываем того, что было и что есть, и этим, конечно, усилят религиозное чувство»41. Для верующего историка главным была подлинность скелета: демонстрировались старые кости, сохранившиеся со времени Сергия Радонежского. Большинство же простых верующих видели в этом обман: им демонстрировали гнилые кости, а не те святые мощи, которые они ожидали найти. Рафинированный интеллектуал, будущий академик Готье, прекрасный знаток прошлого, всю жизнь посвятивший изучению истории, хуже понимал народную психологию, чем менее образованные организаторы кампании по вскрытию мощей. Другой историк А. В. Орешников по поводу вскрытия мощей Сергия Радонежского запишет: «К чему это проделывать? К чему разрушать поэзию жизни? Интеллигенция и без этого не верит мощам, но убедится ли простой народ?»42 Запись в дневнике Орешникова тем более интересна, что оставил ее искренне верующий, как сейчас сказали бы, воцерковленный человек.
Сходная запись содержится и в дневнике Н. П. Окунева по отношению к мощам Серафима Саровского. «Все еще не унимаются с посрамлением старых русских верований и почитаний. Вытащили из гробницы и Преподобного Серафима, и с обычной хвастливостью расписали, что это не мощи, а истлевшие кости». Впрочем, Окунев считал, что для «скорбящего русского человека и ленточки, и волосы Серафима будут так же святы, как и до сего времени»43.
В отличие от Готье, многие представители духовенства хорошо знали простых верующих, они разбирались в том, что впоследствии исследователи назовут «народным православием», они понимали весь «соблазн» открытия останков святых, а потому, как могли, протестовали против этого. Понимал это и Ленин, лично отдавший распоряжение о демонстрации в кинематографах фильма, посвященного вскрытию мощей Сергия Радонежского: «Надо проследить и проверить, чтобы поскорее показали это кино по всей Москве»44. Показывали этот фильм и в других городах, и, судя по всему, он пользовался большим успехом45. Фотографии со вскрытия мощей Сергия выставляли для всеобщего обозрения46.
Однако не все большевики разделяли мнение Ленина. Старый социал-демократ, большевик Сергей Мицкевич, в 1918 г. переехавший из Саратова в Москву, чтобы занять видный пост в Московском отделе народного образования, писал Ленину, которого он давно знал: «Я считаю, что нет ничего более нелепого и вредного для нас, как это пресловутое вскрытие. <...> Это никого ни в чем не убеждает, распространяются легенды, что настоящие мощи прячут, а вскрываются поддельные. Озлобление же растет. Особенно это опасно в настоящий острый момент -- мобилизации и наступления Колчака. Это ведь, кроме того, является нарушением принципа отделения церкви от государства. <...> Нужно срочно дать распоряжение о прекращении повсеместно этих актов и вообще я против поступков, грубо нарушающих религиозные чувства населения: курение в церкви, нахождение в шапках в алтаре. Это проделывают нередко примазавшиеся коммунисты, нередко пьяные»47. На письме Ленин поставил резолюцию: «Курскому. Красикову»48. история большевизм антицерковный мощи
Народный комиссар юстиции Дмитрий Курский на этом письме оставил свой отзыв: «Я считаю, что Мицкевич находится в паническом настроении. Безобразия при вскрытии, конечно, недопустимы. Разубеждать старух, конечно, невозможно. Но имеются массы писем и сообщений с мест, что впечатление огромное не в пользу суеверий, а наоборот»49. В данном случае Курский был прав: то, что видели люди, вызывало у них в лучшем случае недоумение. Большевики применяли верную тактику: они вскрывали мощи вместе с представителями духовенства.
Трудно отделаться от чувства глубокого омерзения, читая протоколы вскрытия реальных мощей (как уже говорилось выше, во вскрытии участвовали врачи), которые церковь действительно сохраняла сотни лет, как, например, мощи Сергея Радонежского. Мельчайшие анатомические детали, приводимые в этих документах, должны были способствовать созданию такого впечатления, которое подрывало представление о святости останков50. Опираясь на «революционное сознание масс», новые власти сделали попытку вообще ликвидировать мощи, однако полная ликвидация, по словам большевиков, «культа мертвых тел» затянулась51.
Сами по себе «поддельные мощи» не могли совершенно подорвать народную веру в Бога, но дискредитации церкви и духовенства они способствовали, власти же умело этим пользовались, обращаясь порой и к Евангелию, которое они интерпретировали в революционном духе. Председатель Вологодского губернского исполнительного комитета М. Ветошкин писал епископу Александру (Трапицыну) по поводу вскрытия мощей Феодосия (Тотемского), обличая духовенство в сознательном подлоге и лжи: «Это ли проповедовал миру великий революционер, сын плотника из Назарета? Что бы сказал он, пламенный защитник бедноты, униженных и обиженных, жизнь отдавший за други своя, если бы он узнал, какой великий обман именем его будет твориться на земле. А что сделала церковь из его учения? Она обратила революционное учение наивно мудрого плотника на службу богатым и сытым мира сего, она сделала его предметом беззастенчивой эксплуатации народных масс и средством для обмана их»52. В письме вологодского большевика виден чистый антиклерикализм без всякой примеси антирелигиозности; наоборот, автор умело использует «народную религиозность», революционизируя ее в пропагандистских целях53.
Кампания по вскрытию мощей была самой удачной антиклерикальной и антицерковной акцией за все существование советской власти, ее итоги и впоследствии использовались в атеистической пропаганде вплоть до начала перестройки. И совершенно прав был Г. П. Федотов, когда писал, что для многих верующих результаты кощунственного вскрытия мощей были «тяжелым потрясением»54.
Однако даже вскрытие мощей и нарастающая антицерковная пропаганда не сильно помогли большевикам -- Россия все равно оставалась верующей страной. Показательно, что даже в 1948 г. директор музея истории религии В. Д. Бонч-Бруевич предупреждал своих подчиненных о возможности эксцессов при известии о находке уже давно изъятых мощей в музее. «Никому их не показывайте и не разглашайте. Предупредите об этом всех сотрудников и скажите им, что эти предметы находятся под охраной государственной тайны со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я думаю вскоре от них избавиться. Выставлять их не нужно. Это возбудит религиозный фанатизм верующих, оскорбляющихся в своих религиозных чувствах, и даже получит обратное действие»55. Бонч-Бруевич сообщал, что и в московском музее были случаи поклонения, посетители «высказывались вслух против поношения святынь». Он напоминал адресатам, что и во время написания письма, в конце 1940-х годов, «религиозный фанатизм огромен» и что не следует задевать религиозные чувства. Автор заявлял: «...мои слова должны относиться равно ко всем религиям, в том числе и католической»56.
В. Д. Бонч-Бруевич -- один из немногих уцелевших к тому времени старых ленинцев -- тонко чувствовал запросы эпохи и хорошо улавливал господствующие умонастроения. Времена глумлений, считал он, прошли, и мощи, даже не выставленные в экспозиции, а хранящиеся в запасниках музея, могут представлять политическую опасность, ведь там есть и мощи Александра Невского, который упоминался Сталиным в 1941 г как один из наших «героических предков»57. Поэтому безопаснее было не затрагивать лишний раз тему мощей. Знакомый с вопросами «народной религиозности» не понаслышке, Бонч-Бруевич, в отличие от уже покойного Емельяна Ярославского и других активных «безбожников», не считал допустимым издеваться над чувствами верующих. Он не предполагал, что мощи снова будут затребованы для антирелигиозной агитации -- уже при Н. С.Хрущеве, впрочем, ему не суждено было дожить до этого.
На акцию по вскрытию мощей повлиял Михаил Галкин и другие представители так называемого церковного большевизма. До прихода к власти большевиков эти люди занимали различные должности в структурах церкви и знали ее слабые места. «То обстоятельство, что инициаторами подобных проектов являются т. Шпицберг, бывший присяжный поверенный и Галкин (бывший священник), -- писал А. Ф. Филлипов заведующей музейным отделом Наркомата просвещения Н. И. Седовой-Троцкой, -- оба коммунисты недавних времен, если только они вступили в партию, а не являются простыми спецами, притом коммунисты с явно буржуазным прошлым и происхождением (Шпицберг), а иногда не отвечающие и по своей прошлой деятельности (Галкин, например, сам еще в 1914-1915 гг. занимался приобретением и перенесением частицы мощей и ризы Серафима Саровского для своей церкви и прихода в Петербурге), -- все эти обстоятельства наряду даже с фамилией Шпицберга выставляются в беседах как доказательства, что борьба с православными ведется через Шпицберга евреями (хотя Шпицберг и не еврей)»58.
Выводы
Во всяком случае организаторы этой кампании хорошо учитывали «народную религиозность», распространенные представления о мощах. Простолюдины не читали книгу Голубинского, политически кампания вскрытия мощей для новой власти была очень успешной, хоть, по сути, она нарушала Декрет об отделение церкви от государства. В результате этой акции немало людей все более критично стало относиться к священнослужителям, а некоторые -- подобно будущему генералу Горбатову -- даже порвали с верой, потому что мощи оказались «поддельными». Но главным стало другое, и это хорошо позднее выразил историк-нумизмат Орешников в своем дневнике, когда поклонился останкам Сергия Радонежского: «Грустные мысли у меня: зачем духовенство наше уверяло, что тело Сергия нетленно; зачем большевикам так надругаться над обнаженными костями великого угодника?»59